Стоял стол непонятно где — то ли в центре, то ли у стены, то ли в углу. Перед столом, боком к нему, находился стул.

Со стола на стул глядела бледным неярким светом конторская лампа. От неё и образовался этот загадочный полумрак. На её слабый свет и шёл Казимир Иванович по туннелю. Тусклого освещения хватало лишь на то, чтобы старый охранник с трепетом угадывал очертания туннеля

За столом кто-то был — невидимый и тихий. Висела полная тишина, всё замерло здесь в ожидании Казимира Ивановича.

Он тоже встал недвижим, не зная, куда идти и куда себя девать. Загадочная всеобщая неподвижность длилась некоторое время.

Странное место! У Казимира Ивановича появились ощущение полной собственной прозрачности и чувство неясной вины.

Обнаружилось необычайное свойство этого нового пространства! Казимир Иванович физически осязал, как в воздухе стали порхать и носиться его испуг и обескураженность от непонятности приключения с ним. Как рой ночной мошкары вокруг фонарного столба

Где он находится? Кто там, за столом? И как отсюда выбраться? Вопросы именно что носились вокруг него, а не удерживались внутри!

«Виноват, во всём виноват!» — вывалился в пространство из головы Казимира Ивановича внутренний вопль. И стал очевидным для всех присутствующих.

От выпорхнувшего наружу внутреннего крика Казимира Ивановича за столом вдруг ожил некто. Будто бы его включили! Завозился, словно поудобней устраиваясь, и, наконец, произнёс низким голосом:

— Проходите к стулу, Испытуемый, садитесь.

Испытуемый, Казимир Иванович, вздрогнул! Всмотрелся в сумрак за столом, но ничего толком увидеть опять не смог.

Воображение предоставляло его отчаянию всякие несуразные тени. Делать было нечего, и надо было идти туда, к столу и стулу. Отчего надо идти, Казимир Иванович не знал, но избежать этого похода было невозможно.

Он решился и зашагал к стулу. Шаги давались старику необычайно легко; он словно порхал в тайном пространстве, не ощущая под собой ног. Нёс чувство вины и ожидания неизвестности.

Шёл-то Казимир Иванович шёл, уже минуту, другую, но ни стул, ни стол, ни тот, кто сидел за ним никак не приближались. Комната с каждым шагом удлинялась, вытягивалась, как старый отцовский деревянный пенал при выдвижении крышки. Цель ускользала от Казимира Ивановича ровно с той скоростью, с которой он к ней стремился.

— Ну что же вы, Казимир Иванович? Неужели не спешите к нам?! — задумчиво, как будто с некоторой ехидцей, произнесли из-за стола.

«Голос знакомый, где я его слышал?» — неосторожная мысль выскользнула из Казимира Ивановича, уже почти перешедшего на бег.

— Скоро узнаете, Казимир Иванович, скоро узнаете. Вы давайте поменьше думайте и поскорее садитесь.

— Так, я ведь не могу даже приблизиться к нему, — выпалил без всякой одышки на бегу Казимир Иванович, показав на стул. И в силу служебной выправки добавил, — не моя вина!

— Ах вот в чём дело! — протянул удивлённо голос из-за стола. — Сейчас поправим. Вы не бегите, идите спокойно. У нас здесь свои… измерения…ко всему.

Казимир Иванович перешёл на ровный шаг, подошёл к стулу и сел. От испуга он старался не смотреть за другой край стола.

Посидели, помолчали некоторое время, затем с той стороны стола спросили:

— С чего начнём, Казимир Иванович?!

— Не могу знать, — выпалил Казимир Иванович, опустив взгляд на пол.

Ничего он там не смог рассмотреть, даже собственных ног. Свет от лампы резко обрывался под верхней половиной туловища.

В него попала только мятая застиранная пижамная куртка с оттопыренным, не годным к хранению нагрудным карманом. При любом наклоне тела или неудачном взмахе этой куртки из него всё вываливалось в больничное пространство! Вываливалось, пропадало и редко, когда находилось!

— Я здесь по ошибке. Произошла чудовищная ошибка! Где-то…?! — Испытуемый, наконец, смог заговорить. Слова, одно за другим стали выскальзывать из него и слагаться в необычное, неприсущее ему красноречие.

— Не убил никого, ничего не украл, ну разве, мелочь всякую по малолетству, по беспамятству.

— Много не пью, с женой живу мирно, ругаемся, конечно, но как без этого. А по поводу всего остального — ну так жизнь есть жизнь. Разное бывало!

— Но всё от чистого сердца, от искренности чувств и мыслей. Если что не так делал, то потом осознавал, чистосердечно каялся, корил себя за это, отрабатывал душой, так сказать, как мог.

— Да не убивал я никого! — с чувством в конце концов выкрикнул он.

«Язык как помело́!», — с тоской отметил себе Казимир Иванович. — «Чего-то болтает, а зачем — не пойму!».

На той стороне стола замерли в вопросительном молчании. Испытуемого внимательно слушали и наблюдали воочию его мысленные брожения!

Может быть, даже чего-то ждали от него. Чего-то очень сокровенного. Какого-то необходимого признания! Не ясно только, в чём надо признаваться.

Собрав остаток воли в кулак, загнанный туманными обстоятельствами на этот стул, Казимир Иванович почти шёпотом всё-таки спросил:

— А в чём меня обвиняют?

Спрашивающий вздохнул огорчённо и проговорил:

— Это не следствие, Казимир Иванович, и не оперативные мероприятия!

— А что же меня допрашивают?

— Так я ведь и слова не произнёс! Это вы сами, Казимир Иванович, всё сами наговариваете…! Нет, оговариваете…! Опять нет…! Э-э-э-э…Разговариваете здесь.

— Понял, — тут же покорно согласился Испытуемый и повесил голову, устремив взгляд в темноту под стулом.

Наступила тишина. Слава богу мыслей больше не приходило в голову, но в Казимире Ивановиче появилось беспокойство недосказанности.

От него ждали важных признательных слов! И от того, что он скажет, зависело судьбоносное для него решение неизвестных органов. Кто-то мог неизвестным образом распорядиться дальнейшем его существованием.

«Ну что я должен всё-таки сказать?» — подумал он и поморщился как от зубной боли, осознав текущую очевидность своего вопроса.

«Что хотел, всё сказал!» — помыслил ещё он, в душе махнув рукой на физическую осязаемость своих размышлений.

— Всё ли?! — тёмная тень с той стороны стола покачнулась.

«Как будто его включают? Может, робот? Ах ты, опять мыслю!» — раздосадовался Казимир Иванович.

На той стороне стола недовольно хмыкнули, снова завозились, и затем спрашивающий предложил:

— Вы подумайте, вспомните! Я сейчас отойду на минутку, но скоро вернусь.

Казимир Иванович наконец поднял глаза и ясно взглянул на ту сторону стола.

Там раздался звук отодвигаемого стула, собеседник встал. Казимир Иванович различил в сумраке очертания его фигуры. Она казалась огромной.

Фигура два раза кашлянула, как бы прочищая горло для дальнейшего разговора, и затем, тяжело топая, растворилась в темноте за столом.

Казимир Иванович огляделся вокруг себя, но ничего в тёмно-сером сумраке не обнаружил.

«Где же это я? Что со мной?» — спросил старик себя в который раз.

Тоскливое ощущение важной потери влилось в Казимира Ивановича. Он стал наполняться туманом отчаяния и ожиданием чего-то ужасного, непоправимого. Настолько непоправимого, чему и описания не бывает! Или оно есть, но Казимир Иванович не может позволить себе даже и помыслить о нём!

«Туда, за стол, на ту сторону мне никак нельзя!» — ощутил Казимир Иванович уже даже не мысль, а состояние ужаса.

Стол начал казаться ему не столом, а перегородкой, каковые бывают в общественных учреждениях. С этой стороны толкутся и топчутся обыкновенные граждане со своими квитками и обречённо ждут номерного приглашения пройти.

С другой стороны перегородки, иногда даже за стеклом, ими распоряжаются тоже люди, но уже изменённые, с функцией. Откуда эта функция взялась — от бога ли, от дьявола ли — это мало кому известно. Но люди, к ней особым образом прикреплённые, становятся избранными, допущенными к растягиванию чужого времени и осуждению.

От грустных видений и размышлений Казимира Ивановича отвлекли звуки приближающихся к столу-перегородке шагов.