Но, самый главный интерес представляла та часть, которую Горшков перечитал уже трижды: «При беглом осмотре приборов, крепящихся к винтовке неизвестного, замечены надписи на английском языке: „NIGHT VISION“, „RANGE FINDER“, „SIGNAL SUPPRESSOR“. Также замечены у снайпера необычные часы без стрелок, вместо которых время показывают светящиеся цифры, элементы электропитания незнакомого типа и устройство, напоминающее малогабаритную радиостанцию с разборной антенной, с миниатюрными клавишами и со шкалой светящихся цифр». Горшков затянулся очередной папиросой, пытаясь унять пульсацию в висках. Мысль, которая немедленно пришла в голову, — немецкий диверсант-провокатор, — отпала почти сразу. Немец вряд ли стал бы светить английскими надписями на своем оборудовании. Да и тактика, описанная политруком Синявским и майором Соколовым, — вылазка в тыл немцев и уничтожение их батальонного штаба, — это совсем не похоже на почерк абвера. У них другие методы для создания провокаций. Они стараются все обставлять так, чтобы немцы, на самом деле, не пострадали.

Может, все-таки действует свой, из какого-нибудь засекреченного подразделения ОСНАЗа? Возможно, испытывает какую-то новейшую секретную аппаратуру, предоставленную союзниками? Но, кто дал приказ? Почему нет согласования с госбезопасностью? Почему не предупредили командование на месте? Эти вопросы оставались открытыми. Они и заставили Горшкова срочно заниматься этой проблемой.

Перечитав еще раз рапорт Синявского, лейтенант госбезопасности прикидывал в уме версии. Ему пришло на ум, что под личиной необычного снайпера вполне может скрываться агент иностранной разведки. Американский или британский опытный диверсант. Но, Горшков не мог понять, какая тогда может ставиться перед ним цель? Просочиться на передовую под личиной «помощника для русских», завоевать доверие, продемонстрировать «чудо-оружие» не скрывая надписей на английском, а потом… Что потом? Собрать данные о реальном состоянии наших войск, о моральном духе в частях, о потерях на передовой? Но, какой в этом смысл, если сам агент подвергается серьезному риску? Возможно, цель иная, политическая.

Допустим, — рассуждал Горшков, — они решили пойти на подобный риск, чтобы создать провокационный прецедент, продемонстрировать «превосходство» западных технологий над советскими, раздуть потом в своей прессе некую «правду» о похождениях их бравого рейнджера, вероятно, потомка беглых белогвардейцев, на фронте у русских, чтобы наши красноармейцы выглядели на фоне англичан или американцев неумехами? Чтобы потом, допустим, союзникам было легче вести переговоры в верхах с позиции силы, выторговывая для себя какие-то уступки от СССР? Или, что еще хуже, этот «Ловец» — первая ласточка какой-то тайной миссии по установлению прямых контактов с командованием на уровне фронта, в обход московских инстанций? Может, подобная миссия имеет дальней целью завоевание авторитета союзниками в наших войсках, чтобы расшатывать политическое единство страны и осуществить подготовку военного переворота против руководства Советского Союза?

Горшков потушил папиросу, раздавив окурок в жестяной пепельнице. Паранойя мучила его, но, в данном случае, она казалась ему самому оправданной. Он позвонил в звонок. В кабинет вошел сержант госбезопасности Илья Щукин, его помощник.

— Илья, срочно. Два распоряжения. Первое: в роту Громова немедленно направить опергруппу. Тихо. Без шума. Откомандировать сержантов госбезопасности Иванова и Ахметова под видом фронтовых разведчиков из подкрепления. Пусть проверят заодно трофейное имущество и допросят пленных. Но, их основная задача — установить наблюдение за неизвестным снайпером с позывным «Ловец». Все его имущество постараться тщательно тайно осмотреть и доложить мне подробно. Никому пока ничего не объяснять. Если командир роты или комиссар будут задавать вопросы — сослаться на приказ Особого отдела.

Щукин кивнул:

— Слушаюсь. А второе распоряжение?

— Второе. Срочно запросить через комитет по ленд-лизу и наше торгпредство: не поставлялись ли в экспериментальном порядке, может быть, в единичных экземплярах, приборы ночного видения или специальные снайперские комплексы американского или английского производства. И если да, то кому именно они были переданы на территории СССР.

— Есть.

Когда помощник вышел, Горшков подумал о формулировках для предстоящего доклада вышестоящему начальству. Но, пока получалась какая-то ерунда: «Проявляя высокую профессиональную выучку неизвестный снайпер… способствовал успеху…» Вот ведь в чем подвох. Если этот тип — враг, он ведет себя абсурдно, помогая нашим. Если свой — то действует с абсолютной, пугающей самостоятельностью, как хозяин положения. Кто же он, черт возьми?

Любой неучтенный элемент, тем более столь высокотехнологичный и загадочный, был потенциальной миной под фундаментом всего фронта. И долг Горшкова, как он сам его понимал, состоял в том, чтобы эту мину вовремя обезвредить. Пусть даже с возможной гибелью того американского или английского парня, кто, быть может, искренне хотел воевать с немцами самым эффективным способом вместе с советскими бойцами.

Продолжая рассуждать, Горшков наконец-то сформулировал доклад начальству: «На передовой обнаружен агент союзников, английский или американский, внедрившийся в наши боевые порядки под видом парашютиста-снайпера из Особого Резерва на участке Иваники — Васильки с целью демонстрации превосходства западного вооружения. По моему распоряжению ситуация взята под контроль, на место направлена оперативная группа». Продолжая писать свой рапорт, лейтенант госбезопасности думал о том, что союзники союзниками, но на своей земле порядок должны наводить мы сами.

А где-то там, на заснеженной высоте у болота, Ловец, подзарядив немного свои гаджеты от трофейного генератора, готовился к выходу в сторону немецкой батареи, как раз думая о том, как бы осторожно наладить связь с высоким командованием, чтобы предложить свои «аналитические услуги» и продать их подороже. Он и не подозревал, что две мощные, безликие машины тайной военной бюрократии, — немецкого «Абвера» и советской контрразведки, — уже синхронно развернулись в его сторону, словно волки, учуявшие добычу, чтобы добраться до него и перемолоть в своих жерновах.

Его яркая тактическая победа оборачивалась для него стратегической ловушкой. Но, он пока не знал об этом. Лишь дурные предчувствия на грани интуиции подсказывали ему, что опасность нарастает. Впрочем, он был готов ко всему. Ирония момента состояла в том, что теперь за ним самим начнется настоящая охота. Не только со стороны немцев, которые, без сомнения, уже в курсе ночного погрома в своем тылу. Но и со стороны своих. А от своих, как известно, спрятаться куда сложнее… Тут повалил снег, сильно сократив видимость и поглотив звуки. И Ловец решил, что при такой погоде будет гораздо больше шансов подобраться незамеченным к позициям немецких гаубиц.

Мягкий снег крупными хлопьями обильно посыпался из низких облаков, затянувших февральское небо плотной серой пеленой. Самое подходящее время для новой диверсии в тылу немцев. Видимость сократилась до минимума, а все звуки приглушались рыхлым свежим покровом. Для наблюдателей противника — сущий ад. Для того, кто собирался просочиться через нейтральную полосу — подарок судьбы.

Ловец проверил снаряжение в последний раз. К винтовке попаданец примкнул глушитель и тепловизор. Батареи успели зарядиться только наполовину, но и этого хватит на одну вылазку. В рюкзаке лежали трофейные немецкие мины, переделанные в управляемые заряды с таймером. Там еще имелась и кое-какая пища, концентраты из НЗ, но Ловец не собирался есть их на глазах у бойцов, а только где-нибудь в гордом одиночестве, как, например, он подкрепился этим утром в блиндаже немецких связистов, пока его не нашел сержант Кузнецов. Теперь сержант и его отделение снова были с ним рядом. Закутанные в белые маскхалаты, они выглядели напряженными, но решительными. Они уже видели, на что способен этот странный снайпер, и теперь доверяли ему гораздо больше.