Парень ловко бросает меня на постель господина. Ведьма уже здесь, готовится к пиршеству. Всюду светятся волшебные лампы, полыхает камин. Простыня подо мной не пахнет чужим телом, только прогретым двором, летним деньком, да ветром.

— Ты как?

— Благодарю.

Светлана Ивановна

Анджелу я ничего не сказала, благо хватило ума. До нашего с ним разговора обоим еще предстоит только дозреть. Нельзя решать ничего дракой, нельзя наказывать людей битьем! Ведь есть же слова, мы отличаемся от животных именно тем, что понимаем речь. Хотя? Некоторые животные тоже понимают слова и порой точно не хуже людей. Собаку пристыдить можно голосом. А дебошира, хулигана, разбушевавшегося подростка? Нет, конечно же, нет.

Плохо, что Анджел и сам привык к тому, что гувернер называл его линейкой, бил ею по тонким изумительно гибким пальцам. Парень считает такое наказание нормальным. Осень Средневековья полыхает багрянцем в этом мире, Возрождение еще далековато.

Говорят, история — колесо, которое обязано совершить нужные ему обороты, чтоб изменить сознание людей. Может это и вправду так. Да только все равно, в мой дом ни розги, ни битье рабов, ни унижения, ничего из этого не войдет. Все вымету! Ведьма я или нет?

Вот только что мне теперь делать с Дальоном? Если честно, бить мне его совершенно не хочется. Наоборот, хочется сразу убить. Убить просто за то, что он чуть не погубил моих детей, мою жизнь, покой этого дома.

Я приготовила спальню, велела перестелить белье на нашей с мужем постели. Тем более, что спать я здесь все равно не собираюсь. А где станет спать Оскар, мне все равно. Пусть себе пледик в углу комнаты перед камином расстелет. Сам виноват, удрал из дому, бросил нас. И я совсем не уверена в том, что сказала Анджелу правду. Лично мне кажется, что Оскар удрал, чтоб спасти свою драгоценную шкуру. На меня же бросил и сына, и дом, и разборки с этими магами. Нет, права была моя бабушка, когда говорила, что все беды мира происходят исключительно от мужчин. Жаль, что без них обойтись невозможно!

— Лекарь скоро прибудет?

— Да, госпожа.

Горничная чуть наклонилась, а может, сделала небольшой реверанс. Разве поймешь под этими юбками? Да и нужно ли понимать? Я подложила полешко в камин. Не представляю, как и о чем мне говорить с Анджелом? А с дочкой? Ей-то я что скажу?

Неожиданно в комнату заглянул сквознячок, тронул шторы, приласкал щиколотки. Я обернулась. Одна из стен комнаты отъехала в сторону, за ней слуга, через его плечо очень небрежно переброшен Дальон. С влажных волос невольника на пол падают крупные капли воды.

— Клади сюда, — я опешила, и не сразу указала на расстеленную постель. Слуга спихнул со своего плеча невольника слишком резко, чуть ли не уронил.

— Ты как? — спешу я поинтересоваться у Дальона.

Хоть и виноват во всем он, в том числе в том, что ним самим же случилось. Не предал бы нас, все было бы совсем по-другому. И я уверенна, это именно он нас всех предал, учительское чутьё меня не подводит.

— Благодарю, — смежил веки, чуть поежился. И лежит-то он на спине, прямо на ране от плети.

— Госпожа, мне, должно быть, стоит удалиться? — осторожно спрашивает слуга.

— Останься пока.

Торопливо в комнату вошел лекарь. Черноокий красавец со смуглой кожей налитой, резкий, в черной рубашке атласного шелка с закатанными рукавами. Привык приказывать, это видно в каждом движении, даже в повороте головы. Дальон не сразу его заметил.

— Да пребудет благодать в этом доме, — заозирался парень.

Бросил небольшой саквояж на банкетку рядом с кроватью. Щёлкнул пальцами, полотенце мгновенно соскользнуло с тела невольника. Дальон чуть не пулей соскочил с кровати, опустился на колени, коснулся лбом пола.

— Да будет в вас сила богини, — прошептал он.

— Очнулся? Надоело изображать из себя умирающего и пугать свою милостивую госпожу? Быстро встал на ноги. Ко мне развернись спиной. Ну, живо.

Я очутилась словно во власти этого молодого уверенного голоса. Невольник подскочил на ноги. Одежды на нем нет, щеки полыхают, на белоснежном горле сияет черная полоска ошейника. Веки дрожат, губы поджаты в суровую линию. Фигура — смотреть и смотреть, редко увидишь такого красавца. А все равно стыдно, нужно бы отвернуться. Я — замужняя женщина, да и Дальона я искренне ненавижу.

— Сам виноват, — буркнула я зачем-то.

— Что сотворило сие невежество? — с легкой усмешкой спросил меня лекарь, — Наступил на хвостик вашей собачки? Вазу с диковинными фруктами опрокинул? За что вы его так к-хм наказали?

— Это не я…

— Да ладно? Уж мне то можно сказать? Это ваша вещь, моя задача лишь исправить поломки. Постарайтесь в следующий раз использовать что-то полегче, уж точно не туфли или что это было. А ты повернись спиной. Ого! Плеть! Все-таки перетянули один раз, не сдержались? Выходит, это была точно не ваза. Наверное, он опрокинул вашу шкатулку с каменьями? Повернись обратно.

— Меня наказал управляющий за грубость и хамство, — Дальон изобразил подобие ухмылки, постарался прикрыться подушкой, взятой с постели.

— Наглец какой, а? Я уверн, госпожа тебя уже со всех сторон видела. Оставь подушку в покое.

— Вообще-то нет, — тихо ответила я.

— Вот как? — лекарь смерил меня очень внимательным взглядом, — Нелюбопытная ведьма? Это что-то совсем небывалое. Ждали, покуда муж будет в отъезде? Впрочем, всякое бывает на свете. Позвольте, я займусь гаремником.

— Да, конечно.

Лекарь достал небольшую коробочку, приоткрыл ее, выудил изнутри что-то напоминающее стилос. Осторожно макнул кончик стержня в розовый порошок. Дальон чуть дрогнул, задержал дыхание, мышцы его пресса сократились, натянулись, словно канаты.

— Уже знаешь, что это такое?

— Да, господин.

— Не перестанешь хамить слугам, любимчик сиятельной госпожи, так учти, мне много куда придётся нанести это средство на твоем теле, а может, и запихнуть. Знаешь, не хотелось бы мне это делать. Меньше всего я люблю чинить уши. А ведь управляющий вполне может тебе их и надрать как следует.

— Да, я понимаю.

Золотая пудра посыпалась на тело Дальона, лекарь чертит стилосом странный узор поверх ссадин и мелких ранок на коже. Оживают золотые символы, превращаются в зверей, уносятся прочь, бросаются в окно, будто бы их здесь и не было. Дальон шипит, ему, кажется, больно. Лекарь развернул его ко мне спиной, принялся рисовать змейку поверх его раны. Рассеченная кожа явно болит.

В комнату внезапно впорхнула горничная — встревоженная, растрепанная, пряди волос выбились из прически.

— Госпожа, там ваш муж. Его привел коронер. Снял его поцелуи прямо с любовницы. Простите. Но это была невинная баронесса Фон Вин.

— Что⁈ Что сделал этот нахал? Он ещё и попался⁈ Мой муж — действительно сказочный идиот. Так вот куда он так спешил⁈

Лекарь ехидно улыбнулся, выразительно провел пальцем по плечу Дальона. И ведь ничегошеньки ему не объяснишь. Ни того, что я просто ошиблась, когда указывала для каких целей мне нужен раб, ни теперь, когда позволила ему занять постель Оскара из вредности. Раб вдруг покраснел.

— Госпожа, прошу вас, будьте осторожнее. Я уверен, ваш муж слишком голоден. Он может напасть на вас. Или на Аню. Где она?

Я испугалась прежде всего за дочь, а уж потом за то, что Дальон может проговориться.

— Закрой свой рот. Я запрещаю тебе нести эту чушь! Вообще говорить! Ложись в постель, — парень кашлянул.

— Молчание — первейшее целебное средство. Здоровье скольких невольников, скольких детей, а уж скольких жён оно смогло сохранить.

Светлана Ивановна

Гордо вздёрнут подбородок, нахальная улыбка, светлые волосы растрёпаны как у актера из боевика, к поясу приторочен клинок, у рубашки расстегнут воротник, видна светлая кожа. Соблазнителен он, мой ненастоящий супруг. На такого мужчину и взглянуть-то нельзя без смущения, сразу в голову лезут «не те мысли», а точнее мысли, которые я не рискую себе позволять.