— Но ведь жены у тебя нет?

— Тебе больше понравилось, если бы она у меня была? — по голосу поняла, что улыбается. — Представь, что было бы, если бы я ей из леса тебя притащил?

— Ой, — даже одеяло натянула по глаза, представив. — Скажешь тоже. Такие ужасти да ночь! Типун тебе на язык!

— Вот. Тогда радуйся, что жены не имеется. Это же значит, что тебя никто не будет закапывать на заднем дворе — метра под три в землю.

— Злыдень зеленый, — пробормотала с нервным смешком.

— Спи давай. Ты жива, нога скоро заживет, крыша над головой имеется, злобной тетки и жениха-идиота нету рядом. Все же отлично.

— Я же переживаю, — какие все-таки мужчины бесчувственные.

Не понять им нас, женщин, мы существа с тонкой душевной организацией, как некоторые умники говорят. А у них, чурбанов, вон как все просто: дом имеется, еда в наличии, никто мозг не выковыривает маленькой ложечкой, и замечательно, жизнь удалась, радуйся. И совершенно фиолетово, белый этот чурбан, черный, красный или зеленый. Все ж мужик есть мужик. Окрас роли не играет.

— О чем переживаешь, Чара?

— О том, как все дальше будет. И о женихе, кстати, тоже.

— Он того не стоит, — фыркнул презрительно. — Падаль этакая. Забыла, как негодяй тебе в ногу кинжал воткнул, чтобы свой зад за твой счет спасти?

— Но может, его все же закопать надо? — голос предательски задрожал. — Негоже ему там просто так лежать, мертвяку-то.

— Боишься, что восстанет и придет по твою душу?

— Самайн!!! — я даже подпрыгнула. — Вот не смешно ни разу! Я же теперь не усну до утра, пока петухи не прокричат!

— А петухи-то тут причем?

— Как это? Их крик утренний разгоняет все зло обратно по местам их обиталища, — наставительно ответила ему.

Такой взрослый орк, а простых вещей не знает.

— Хочешь, схожу в курятник, разбужу бедного петуха, притащу в избу, он зевнет, прокукарекает, выругается, и мы сможем после этого спокойно поспать? — предложил коварно.

— Хочу!

А что, неплохая очень даже идея! Птицу, конечно, малек жалко. Но ничего, завтра поспит подольше и вся недолга. У него и так дел немного. Утром зорьку встретить, поорать дряниной, выслушать наши проклятия. Днем по двору разгуливать с умным видом, червяков копать, дамочек своих радовать вниманием, чтобы яички исправно несли нам на завтрак, да гусей гонять, коли на его территорию забредут. А, еще цыпляток беречь надо бы от ястреба, что своего не упустит. Но наш Петя едва тень его завидит, первый в курятник сломя голову спасаться несется, позабыв про все свое потомство и женушек. Надо этого труса в Никифора переименовать, самое оно получится.

— Ну, чего лежишь? — окликнула Самайна. — Тащи петуха-то.

Из темноты послышался смешок и тяжелый вздох следом.

— Чара, это была шутка.

— С такими вещами нельзя шутить! — возмутилась обиженно.

Вот точно, обычный мужик, не смотри, что зеленый, как квакуха. Наобещает с три короба, а сам бултых, да в тину. Он сказал, что сделает завтра, значит, сделает. И не надо ему об этом каждые полгода напоминать!

— Все, как хочешь, я сплю.

— Ну и спи! — решив показать, что обиделась, замолчала.

Но во тьме за окном привиделось синее лицо Никифора, и решила воспитательные маневры для зеленых пока что отложить.

— Самайн, ты спишь? — позвала орка.

Все же он большой, страшный, с ним безопасно. Помню, как мой горе-жених от него улепетывал, пока живой был. Только пятки сверкали! Поди, и мертвому ему не сильно-то захочется в дом лезть, когда хозяин тут. Никифор же дохлый, но не идиот.

— Самайн?

— Сплю, — донеслось в ответ, и послышался храп — явно не всамделишный, а этакий, намекательный — чтобы я, стало быть, отвязалась.

Вот нахал! Нахмурилась и подумала, что надо снова обидеться.

Сложила руки на груди, тяжело повздыхала — чтобы слыхал, как мне тут тяжко. Покосилась в его сторону — подействовало ли? Потом легла и закрыла глаза, чтобы понаглядней выглядело. Но вышло по-другому. Пока обижалась, не заметила, как и по всамделишному уснула…

Утро началось как обычно.

Повела носом. Опять пахнет чем-то. Не иначе, как сестрица двоюродная удружила какой-нибудь пакостью. Подложила, поди, гнусь какую-нибудь гнилую в кровать. По ее мнению, это страсть, как смешно.

Открыв глаза, уставилась на голый торс орка. Хм, это точно не Рита постаралась, мне под бочок закинула. Да и не гнилой он, вполне себе свеженький, зелененький. Вон как сопит мило. И реснички у него длиннющие, от них тень по щекам бродит. А тепло-то как — словно от печечки хорошо растопленной!

— Доброе утро, Чара, — хрипловатый голос заставил вздрогнуть.

— Да какое уж тут доброе, — пожаловалась ему, с трудом сдерживая довольную улыбку, — коли ты опять ко мне в постель залез?

— Оглядись, — посоветовал мужчина, улыбнувшись.

— А, ну да, — приподнявшись и скользнув взглядом по комнате, погруженной в серый сумрак, покраснела.

Кровать-то его. Та самая, что он вчера соорудил. Еще сосновым духом приятно так благоухает.

— Наверное, холодно было, — пробормотала в свое оправдание.

— Конечно, снег ведь за окном, — поддакнул орк.

Вот зубоскал! Я встала. Пойду умываться и завтрак готовить. Глядишь, и забудется мой очередной позор.

День прошел быстро, наполненный простыми делами. Самайн показывал, что, где и как в его обширном хозяйстве устроено. Попутно успевал и забор покосившийся починить, и петли в сарайке смазать, и дров наколоть, и воды из озера неподалеку наносить, и курей покормить. Он даже корову доить умел! Мне это важное дело не доверил, так как буренка местная косилась не по-доброму, и орк кого-то из нас троих пожалел: то ли ее, то ли меня, то ли молоко.

После обеда я стирку затеяла, потом искупнулась и всю усталость будто русалки забрали. А вечером, после того, как сковорода с жареным мясом опустела, Самайн куда-то засобирался. Сказав, что скоро вернется, ушел. Я прилипла к окну и проводила его взглядом.

В лес топает. Зачем? Явно ж не по грибы да ягоды. И не на охоту, поди, на ночь-то глядючи. Куда шастает? Вспомнив про медовицу, задумалась. Может, у него есть кто-то? На свиданки бегает? Притащил меня в свою избу, а у самого полюбовница имеется?

Ну, да, в лесу, под охапкой хвороста припрятана. Похихикала, но все же схватила платок, на голову дурную повязала и поспешила следом за зеленым загадочным мужчиной. Любопытство — оно же как зубная боль, пока не уймешь, не успокоишься.

Самайн долго шел по лесу, легко перешагивая через кочки и переступая через поваленные деревья. Я тихо следовала за ним, стараясь не выдать себя. Путь привел его к небольшой избушке, спрятанной среди густых деревьев, где тени играли в прятки с последними лучами солнца. Орк вошел внутрь, и мое сердце сжалось от ревности и обиды. Зря шутила. Зазноба-то, похоже, и правда, в наличии.

Наверняка, какая-нибудь вдовушка на отшибе устроилась. По деревне походила, холостяка себе приглядела, глазки построила бесстыжие, да в гости позвала — слабой прикинулась, мол, женщине и дрова-то не порубить, и заборчик не поправить, да и печка-нахалка дымит, топить невозможно. Загляни, добрый молодец, подмогни девушке, а уж она-то в долгу не останется.

Представив себе разбитную бабенку с выменем, как у коровы Самайновой, да с блондинистыми волосьями, совсем расстроилась. Такие в мужичка коли вцепятся, так потом он и не выберется, словно мышка из кошачьих когтей. Видала в городе вдовушек ушлых, все нипочем им.

Но я-то тогда почто ему? Ишь, срамотун какой! В избе одна, в лесу другая, все приголубят зелененького, хорошо устроился. Вот я его! Погрозила кулачком невидимой сопернице, собрала всю решимость и распахнула дверь в избу, готовясь высказать гулящему нахалу все, что о нем думаю.

Но слова замерли на языке.

К такому жизнь меня, как говорится, не готовила!