— Чего? — он зло рассмеялся, уперевшись рукой о дерево. — Замуж? Тебя? Чарка, ты совсем кукухой поехала, что ли? Я — сын трактирщика! А ты кто? — окинул презрительным взглядом. — Сирота без роду и племени. Из приданого только коса роскошная у тебя. Ты приживалка у тетки, служанка в прядильне, надрываешь там спину, как рабыня. Пошто такая женка мне? Да в страшном сне представить не мог, чтобы такую, как ты, невестой назвать!

Обида снова зажгла мои щеки. Вот как, выходит. Позабавиться хотел, да и только. А на деле и за человека-то не считал.

— Я хорошую девку замуж возьму, — продолжал яриться Никофор. — С приданым большим. Чтобы деньги к деньгам. Вон, за Танькой, дочкой мельника-то, дом дают в два этажа — хоромы настоящие! Да хозяйство огромное, самоцветов сундук. Будем жить-поживать, да добра наживать. Все иззавидуются. Но это когда натешусь вами, дурочками, что всерьез верят, что они достойны такого жениха, как я!

— Ах ты пакость двуногая! — сжав кулаки, шагнула к нему.

Ох и наподдаю же этому мерзавцу! От всех щедрот недостойной невесты схлопочет, вовек не забудет!

Но гулкий рев, что ударил в спину, спас Никифора от расправы. Мы оба замерли, вслушиваясь. Казалось, сам лес трубит в рог что есть силы, оповещая о наступающей беде.

Звук прервался также резко, как и накатил. Следом затрещали ветки, деревья закачались, будто великан по чаще шел, раздвигая «прутики» руками.

— Ой, мамочка! — взвизгнул мой горе-ухажер и понесся прочь, дав стрекоча не хуже зайца.

А я-то чего встала, будто вкопанная?

Стряхнув оцепенение, тоже помчалась прочь, стараясь не упустить из виду белеющую впереди рубаху, что стремительно уменьшалась в размерах. Ишь, как шустро драпает! Стоило про замуж услыхать, почесал прочь! Не хотят мужички жениться, никак не хотят. Чуть что, вон, рекорды по бегу из-под венца ставят!

Вот нашла время шутки шутить! Одернула сама себя, перепрыгивая через кочки. Вечно меня хиханьки одолевают, когда по пятам беда несется. Тут кричать надо в голосину, да у высших сил заступничества просить, взамен обещая все, что пожелают, а не смешинки выплевывать.

Никифор вдруг остановился. Я налетела на него, едва не упала. Но он словно и не заметил, с ужасом выпученными глазами глядя на что-то за моей спиной.

Я тоже резко обернулась. И тоже замерла, увидев чудище, что неслось к нам — неотвратимо, будто валун с горы. Вот-вот нагонит, подомнет под себя, раздавит. И не останется ничего, только…

Резкая боль вдруг обожгла бедро на ладонь выше колена. Недоуменно посмотрела туда и увидела нож — что мне в ногу воткнул Никифор.

— Ты… ты что делаешь? — пробормотала ошеломленно.

По коже вниз заструилась горячая струйка крови. В ботинке мигом захлюпало, будто в дождь по лужам пробежалась. Это что же такое он делает, супостат? Как же так?..

— Пр-р-рости, уж очень жить охота, — выдохнул парень, отступая.

Сказать ничего не успела. Подонок повернулся спиной и понесся прочь. А до меня дошло, как до утки на двадцатые сутки. Хорошо придумал — пока орк со мной расправляется, этот гад успеет сбежать!

— Жить тебе охота? — я тоже попыталась бежать, но боль растеклась по телу и уронила на траву. — Мерзавец! А мне что, помирать?! — схватив камень, с силой швырнула ему вслед.

И удачно, как оказалось — тот влетел прямо в башку негодяю. Никифор упал, как подкошенный. Но мне легче не стало. Чудище ведь было совсем близко.

Вот и смертушка моя пришла.

Я проследила взглядом за орком. Его бледно-зеленая кожа блестела от пота и пыли, мышцы под ней двигались ритмично, как поршни в ткацком станке. Пройдя мимо меня, он прошипел что-то, подошел к лежащему ничком Никифору, толкнул того ногой.

— Падаль! — сказал, как выплюнул, а потом обратил свой взор на меня.

Замерла мышью, не дыша, уставилась на него. В землю так вжалась, что думала — утянет та в себя, к корням деревьев, скроет от чудища, спасет. Но такое, конечно, только в сказках бывает.

Три тяжелых шага, от которых тряслась земля, и вот орк уже совсем близко, одетый в какие-то кожаные доспехи, штаны и сапоги со шнуровкой. Высокий, мощный, широкоплечий. Такой сожрет и не поморщится. Или, наоборот, поморщится, что костлявая. Им, поди, девок понажористей подавай, чтобы сытненько было.

Я попыталась отползти, но нога почти отнялась. От него не уйти. Все кончено.

— Жри! — выкрикнула, рванув платье на груди, отвернув голову вбок и подставив чудищу шею. Так хоть быстро будет.

Орк навис надо мной. Так близко, что даже дыхание его ощущала. Прощайте все, не поминайте лихом! Как говорится, кому должна, я всем прощаю!

Прошло несколько минут. Острые зубы не впились в шею, боль не пронзила тело, свет не померк в глазах, помогая всей жизни промелькнуть перед глазами. Хотя чему там мелькать, особо ничего и не было.

Подождала чуток. Может, он место повкуснее выбирает. Придирчивый попался. Сейчас еще и протрет тряпочкой, чтобы в чистое клыки воткнуть.

Нет, ну так нельзя. Меня жрать будут или нет? Приоткрыла один глаз и покосилась на орка.

Он был совсем близко, его тело накрывало меня, хотя веса этого чудища не ощущала. Хм, хоть и зеленый, но красивый. Лицо по-мужски грубовато вылеплено, но человеческое, и поросль аккуратная на широком подбородке ему идет. Брови густые, под ними глаза карие сияют. Волосы черные, густые, блестящие. А мускулы какие, не всякий кузнец такими похвалиться может. Очень даже и ничего мужчина. Только зелененький. Ну, у всех свои недостатки, если здраво рассудить.

А этот хмурится и, упираясь на руки, рассматривает…

— Ты куда пялишься, наглец? — поинтересовалась у него.

Ответа не дождалась. Этот злобный кочан капусты даже не соизволил посмотреть в мои глаза. Что он там такое интересное углядел? Скосила глаза вниз. Декольте, что ль, разглядывает, охальник? Нет уж, только не это! Мало мне было развратника Никифора, так еще и чудище попалось одержимое нехорошими мыслями. Не может же так дважды не повезти!

— Ты жрать меня будешь или нет? — раздраженно спросила нахала. — Если насчет другого чего задумался, то и не мечтай — я порядочная девица. Сожрать можно, а вот об остальном забудь, понял?

— Во-первых, не жрать, а есть, — вдруг раздалось в ответ низким, хрипловатым, но вполне приятным голосом. — Во-вторых, нет, не буду, спасибо, угощение не в моем вкусе.

Ничего себе! Чуть не подскочила от возмущения. Я что, настолько плоха, что даже орк не желает меня есть? И кусочка не откусил, чтобы хотя бы попробовать. Обидно ведь!

День откровенно не задался. До срока теткиного, что мне отведен, чтобы замуж выйти, пять деньков всего осталось. Никифор оказался подлецом распоследним. Другого супруга не успею теперь уж сыскать. И даже орк меня есть не стал! Печаль печальковая… **************** Мои хорошие, вот Вам претендент на роль орка — только у нашего клыков нет! Как Вам?))

— Давно она у тебя? — спросил задумчиво, разглядывая все то же проклятущее декольте.

И зачем я только это платье нацепила? Для Никифора старалась. Красивой хотела быть, когда он предложение сделает. А выходит, для орка старалась. Вот судьба-судьбинушка, надо же так пошутить над горемычной сиротой!

— Так давно или как? — повторил любитель ложбинок, не сводя глаз с выреза платья.

— С рождения, — пробормотала, пожав плечами. — Ну, в смысле, расти-то начала гораздо позже, конечно. Как у всех. А такая, как сейчас, года четыре, наверное. — Наморщила лоб, вспоминая. — Ну, или пять. Мне ж восемнадцать. А расти она начала где-то в одиннадцать. Стало быть, семь. Короче, выходит, да, семь лет мы с ней вместе.

— Человечки, — орк прикрыл глаза и покачал головой, ухмыляясь. — Я про брошь твою спрашиваю, — ткнул пальцем в мамино украшение, что нацепила на ворот платья.

— А! — покраснев, откашлялась.