И тогда монарх увидел его.

Белый Олень стоял на небольшой поляне, залитой лучами заходящего солнца. Он был ослепительно бел, словно соткан из первого снега и лунного света. Рога напоминали ветви векового дуба, покрытые инеем. Глаза, огромные и темные, смотрели на Самайна не со страхом, а с бесконечной, древней печалью. Он не пытался бежать. Он словно ждал.

Сердце Самайна на мгновение дрогнуло, сжавшись от необъяснимого чувства, похожего на благоговение. Но тут же его захлестнула волна триумфа. Вот венец его охоты. Доказательство его абсолютной власти над этим миром.

Король плавно поднял лук. Тетива натянулась с тихим шелковым шелестом. Мир сузился до мушки на наконечнике стрелы и белой груди прекрасного зверя.

Выстрел прозвучал коротко и сухо.

Стрела вонзилась точно в сердце. Белый Олень вздрогнул, но не упал. Лишь пошатнулся, и из его груди на ослепительно белую шерсть медленно, словно нехотя, выступила алая роза. Он поднял свою благородную голову и издал последний, пронзительный звук — не стон боли, а печальный, прощальный зов, от которого замерли птицы в лесу.

И тогда из-за древних дубов вышла Она.

Лесная Дева. Ее платье из живых листьев казалось траурным саваном. Венок из цветов на ее голове увял в одно мгновение. Она не смотрела на Самайна. Ее взгляд был прикован к умирающему Оленю.

Хранительница подошла к нему, опустилась на колени и обняла его шею, не боясь крови, пачкающей одежду.

— Любимый мой, — прошептала, и ее голос был тише шелеста листьев, но он прозвучал в каждом уголке леса. — Я так и не стала твоей женой... Прости меня.

Она подняла голову и посмотрела на Самайна. В ее глазах не было ни слез, ни ярости. Была пустота. Более страшная, чем любая ненависть.

— Ты не просто убил зверя, король, — сказала она, и каждый ее звук падал на землю, как ледяная слеза. — Ты убил любовь. Ты убил невинность этого леса. Ты убил часть меня.

Она медленно поднялась, и вместе с ней поднялся ветер. Небо потемнело.

— Ты жаждал крови, Самайн? — голос зазвучал громче, подхваченный вихрем. — Отныне ты будешь пить ее из луж, как низкий зверь. Ты презирал всех, кто не похож на тебя? Теперь твое отражение будет вызывать у тебя самого омерзение. Ты видел в охоте лишь забаву? Вечно сам будешь дичью, вечно бежать, вечно бояться за свою шкуру!

Она простерла руку в его сторону, и Самайн почувствовал, как кости выкручиваются, кожа растягивается, а разум заволакивает красный туман звериного инстинкта.

— И пусть твоя сестра, — Дева бросила взгляд на принцессу, с ужасом смотревшую из седла, — которая видела твою жестокость и молчала, обожая тебя, разделит твою участь. Она станет тем, кем всегда была — верным, сильным, но лишенным твоей коварной хитрости существом. Вы, весь твой двор, прокляты!

Последнее слово прозвучало как удар грома. Ослепительная вспышка окутала короля и принцессу. Когда свет рассеялся, на месте гордого монарха стоял орк. Рядом с ним стояла Дубина. А позади, не понимая, что происходит, с ноги на ногу переминались подданные — тоже орки отныне.

— Они не помнят, — прошептала защитница, глядя на Самайна. — Но ты, ты, король, будешь помнить все! И каждый день это станет рвать твое сердце в клочья!

Она в последний раз склонилась над телом Белого Оленя, и из ее глаз, наконец, скатилась единственная слеза. Она упала на окровавленную шерсть, и на том месте вырос нежный, белый цветок, похожий на звезду.

— Спи, мой жених, — прошептала хранительница. — Их наказание — мой вечный траур.

Повернувшись, она растворилась в лесу, оставив руины своей собственной жизни и орков, обреченных на вечное искупление.

Видение исчезло. Я снова стояла в полумраке руин, обнимая орчат. Рядом со мной был Самайн, а напротив — Лесная Дева.

Я смотрела на него, и сердце мое разрывалось от жалости. Он не был рожден чудовищем. Он был сломлен отцовским ядом и тяжестью короны, которую не сумел нести.

— Теперь ты видишь, — сказала Дева. — Проклятие не снаружи. Оно внутри. И его можно снять. Но для этого нужна не сила. Нужно прощение. И готовность стать другим.

Самайн поднял на меня взгляд. В его глазах была бездонная, столетняя боль. И вопрос.

Сможет ли он? Сможем ли мы?

Тишина, наступившая после видения, была тяжелее любых слов. Она висела в воздухе, густая и звонкая, как натянутая струна. Я все еще чувствовала на ладонях призрачное тепло шелковых покрывал и запах смерти на королевском ложе. Передо мной стоял не просто вождь орков. Передо мной находился сломленный король, веками носивший бремя чужой воли и собственных ошибок.

Самайн медленно поднял голову. Взгляд орка, обычно такой суровый и неприступный, казался поломанным, как и душа. В глубине желтых зрачков плескалась та самая, столетняя боль, которую я только что прочувствовала как свою собственную.

— Я... помнил, — голос, хриплый и непривычно тихий, разорвал тишину. — Помнил все. Запах крови преследовал меня. Ее взгляд... Этот ужас в глазах Розы... - сжал свои мощные, зеленые кулаки, — твое наказание, Лесная дева, всегда со мной.

Он посмотрел на Лесную Деву, и в его взгляде не было ненависти. Лишь изнурительное, выстраданное понимание.

— Все эти века я носил в себе заветы отца, — прошептал едва слышно. — «Власть — одиночество». «Все предадут». Я вел свой народ железной рукой, защищая королевство. Видел угрозу в каждом шелесте листьев. Я... я не правил. Я охранял свою тюрьму. И заставлял всех остальных жить в ней.

Он сделал шаг к Деве. Не угрожающе. Словно шел на исповедь.

— Я отнял у тебя самое дорогое, — сказал, и его голос окреп, в нем зазвучали стальные нотки давно забытой королевской воли. — И за это нет прощения. Я не стану просить его. Но могу попытаться стать тем, кем должен был стать. Не королем-тираном. Не вожаком стаи. А... хранителем.

Его взгляд перешел на орчат, что жались ко мне, на Арха, на которого он когда-то охотился. На Дубину, смотревшую на него с безграничной преданностью, которая пережила и смерть, и проклятие.

— Я не могу вернуть ему жизнь, — Самайн кивнул в ту сторону, где в видении пал Белый Олень. — Но могу охранять то, что он любил. Могу изменить свою судьбу. Нашу судьбу.

Лесная Дева молчала. Ее лицо, прекрасное и бесстрастное, как лесное озеро, было обращено к нему. Казалось, она вслушивалась не в слова, а в самый стержень его души.

— Слова — ветер, Самайн, — наконец произнесла хранительница. — Даже искренние. Проклятие снимается не раскаянием, а действием. Не сожалением о прошлом, а выбором будущего.

Она сделал шаг вперед, и между ними осталась всего пара метров.

— Ты говоришь, что готов стать хранителем. Лес услышал тебя. — Подняла руку, и на ее ладони замерцал тот самый нежный, белый цветок, что вырос из слезы на теле Оленя. — Но дверь не открывается лишь желанием. Нужен ключ. Ключ — это доверие. Того, кого ты считал своим врагом. Того, чью жизнь ты когда-то счел ничего не стоящей.

Ее взгляд скользнул по мне, по орчатам, по Арху.

— Ты должен доказать это не мне. Ты должен доказать это им. Всем, кого ты притеснял. Всем, кого не видел. Только когда они поверят в твое перерождение, когда ты сам поверишь в него не умом, а сердцем, тогда проклятие дрогнет.

Цветок на ее ладони испустил мягкое сияние и рассыпался на мириады светящихся частиц. Они обволокли Самайна, и тот вздрогнул, закрыв глаза. Ничего не изменилось. Он остался орком. Но что-то в нем сдвинулось. Тяжесть веков на его плечах казалась теперь не бессмысленным грузом, а испытанием, которое нужно пройти.

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Чара. Ты... видела. Ты знаешь. — В его голосе снова появилась неуверенность, но уже иного рода. Не гордеца, а того самого юноши у смертного одра отца, который боялся не справиться. — Я не прошу тебя о доверии. Я его не заслужил. Но прошу... о шансе.