— Ехидна, а не жена!

— Привыкай. Значит, та Богиня Жизни меня проверяла, да? И что решила?

— Что ты хоть и пожароопасное шилопопое создание, но все же не ведьма. Ты ворожея.

— А есть разница? — недоуменно посмотрела на мужа.

— Ведьмы вредят, тянут силу из природы, — пояснил он. — Ворожеи — помогают, лечат, спасают. Природа сама им силы дает.

— Хм, ясно. Но я даже не знаю, откуда это во мне. Магия проявилась, когда сиротой стала. От тетки скрывала, знала, что иначе выгонит.

— Значит, мать твоя была ворожеей. Это по женской линии передается. А после ее смерти дар перешел к тебе.

— Мама? Никогда не замечала за ней ничего такого.

— Должно быть, она хорошо скрывала, — супруг пожал плечами. — Раз вышла замуж за человека, пришлось. А ты, кстати, полна этой силой под завязку.

— Ну да, целую избу спалила.

— Я не о том. Вспомни, в день свадьбы Бык ударил тебя в нос — пусть и не сильно, по его меркам. Разве у тебя до сих пор болит лицо?

— Точно нет! — ахнула, щупая пострадавший от рыжего мерзавца нос. — Как это? Так быстро прошло?

— Ты сама себя лечишь, Чара.

— Но почему раньше такого не было? Когда меня тетка дубасила, синяки неделю не сходили.

— Думаю, тогда твоя магия еще спала. А вот сейчас проснулась.

— Почему это?

— Причин может быть несколько. — Самайн улыбнулся загадочно.

— И какие же это причины?

— Сила ворожеи просыпается и расправляет крылья в то время, когда она, — он помолчал и закончил, — влюбляется.

Я смущенно отвела взгляд и ничего не ответила Самайну. Он тоже больше ничего не говорил. Молчание затягивалось. Слышно было, только как потрескивают дрова в костре и шумит ветер, летая на просторе.

— Чара, ты ничего не ответишь? — тихо спросил орк, ловя мой взгляд.

— Отвечу, — кивнула. — Когда придет время.

— Хоть так, — тепло улыбнулся. — Буду ждать.

Покраснев окончательно, я встала и начала собирать посуду с травы.

— Пойду помою на речке, — пробормотала и зашагала к воде.

Там присела на берегу и начала тереть утварь песочком, что приятно хрустел под пальцами. Я делала это с таким усердием, будто пыталась стереть не только остатки еды, но и смущение, жаром прилившее к щекам после слов орка. Речной ветерок шевелил пряди волос, смешивая запах воды, нагретых солнцем камешков и чего-то терпкого — то ли полыни, то ли мяты, что росла по берегу.

"Сила ворожеи... влюбляется..." — в голове назойливо кружились его слова. Я вздохнула, прополоскав тарелку в воде. Вокруг слишком много загадок: брошка, сгинувшая в пожаре, лесная дева и ее слова про выбор. Да и другого всякого-разного так много вокруг, что не знаешь, за что и хвататься. Не до любовей сейчас. Но все же...

Сердце екнуло, подтверждая, что оно несвободно. Как же в этой жизни все непросто!

Я сполоснула посуду в воде, поднялась, чтобы обратно идти, но услышала крики — детские, звонкие, возмущенные. Приставила ладонь козырьком ко лбу и вгляделась в малышню, что неслась по берегу. О, да это Пузырик! Удирает, подпрыгивая колобком, от каких-то девчонок, кажется.

Подбежав ко мне, он спрятался за спину. Девчонки притормозили.

— Иди сюда, трус! — крикнула первая.

Я знала ее, это была Крапива — худая, как прутик, с рыжими волосами, собранными в бестолковый хвост, и острым, как жало, языком.

— Я не трус! — крикнул парень, выглянув осторожно, но вас двое, так нечестно!

— Но мы же девочки, — ехидно пропела вторая, белобрысая Зараза, что была плотнее, с круглыми щеками, но хищным, кошачьим взглядом, и ядовитой ухмылкой. — Боишься девчонок? Вдвойне трус!

— Давайте все миром решим, — попробовала урезонить их, но Крапива лишь фыркнула и скрестила руки на груди.

— Он сам напросился, — заявила она.

Зараза тут же присоединилась, бросив Пузырику:

— Никуда ты от нас не денешься. Все равно найдем и наподдаем!

— Да-да, — подтвердила ее подружка. — Позже тебя встретим. Никуда не денешься.

Две юные орчихи переглянулись и медленно зашагали назад.

— Ну, рассказывай, что случилось, — повернулась к Пузырику.

— Это Крапива и Зараза, — он вздохнул. — Они обе в меня влюбились, поссорились из-за этого и разодрались. А я сказал, что не люблю их. Они обиделись. Почему-то. И задружились. Я ничего не понял, но теперь они лучшие подруги, а меня считают своим главным врагом. Дружат против меня, короч. — Озадаченно посмотрел в мое лицо и пожал плечами. — И как так вышло?

Отвергнутые женщины опасны в любом возрасте. Я подавилась смехом. Не повезло маленькому орку.

— Они тебя так разукрасили? — указала на синяки у него на лице.

— Нееее, не они. Они не догнали. Пока что.

— А кто тогда?

Он понурился, промолчал.

— Ладно, идем, — я погладила мальчика по голове.

Мы вернулись к пожарищу, которое споро чистил Самайн. Уже почти все сделал, шустрый какой! Успел разобрать бОльшую часть обгоревших балок, сложив их аккуратными штабелями. Мускулы на его спине играли под кожей, а в глазах, когда он обернулся, все еще теплилась та самая, теплая улыбка.

— Помощника тебе привела, — сказала я, подталкивая Пузырика вперед.

Орк окинул мальчишку оценивающим взглядом:

— Ага. Вижу, боец закаленный. Ну что, поможешь нам?

— Конечно! — мальчуган закивал.

— Тогда бери вот это, — Самайн протянул ему короткий, но увесистый обрубок бревна, — и неси туда.

— Беру! — тот подхватил ношу и, пыхтя от натуги, потащил, куда сказано.

— С таким помощником быстро управимся, — усмехнувшись, бросил ему вслед мой супруг.

— Будем строить новую избу? — спросила я, улыбаясь.

— Будем вить гнездо, — орк привлек меня к себе. — Для нашей семьи. Согласна?

— Согласна, — прошептала, чувствуя, что щеки вновь запылали, а сердце затрепыхалось радостно.

— На пепелище всегда вырастает что-то новое, — задумчиво произнес он. — Порой куда красивее прежнего. - Посмотрим.

— Кстати, вот, спас от огня, — он взял мою руку и положил на ладонь брошку.

Ту самую, мамину, которую считала сгинувшей в пожаре по моей же собственной вине!

— Как ты умудрился? — ахнула, погладив ее, будто живую.

— Она много значит для тебя. Поэтому и выкинул в окно, чтобы пламя не добралось.

— Спасибо! — я обвила его шею и повисла на супруге. — Ты такой замечательный! — расцеловала его в щеки и рассмеялась. — Мою зеленое чудо!

— Вот, глядишь, и повышение подвезли, — он рассмеялся. — Был ужасный жаб или как там? Потом еще карась зеленый. А теперь вот зеленым чудом стал.

— Будешь язвить, переименую в чудо-юдо, — пропела я, не сводя глаз с брошки маминой.

Никак не могу наглядеться!

Да и она, такое ощущение, мне радуется. Искрится вся, переливается, сияет изнутри ярко и… словно сердце бьется. Наверное, кажется. Тут солнышко на улице яркое, вот и грезится мне.

Правда же?

Нет лучшего снотворного, чем тяжелая физическая работа. Умаявшись за день, мы с Самайном на скорую руку поужинали и рухнули в сено в сарайчике, что стал нашим временным пристанищем.

— Посуду-то так и не помыла… — пробормотала и зевнула во весь рот.

— Я утром помою, Чара, — отозвался муж, — ложись, надо выспаться.

— Хорошо, — кивнула и легла к нему под бочок.

Прильнула к горячему телу, улыбнулась и тут же начала падать в сон, все еще сжимая в руке мамину брошку.

Металл, холодный и тяжелый, будто впитывал в себя тепло ладони. Сквозь сон до слуха донесся шепот — медный, древний, словно голос самой земли.

— Проснись, ворожейка…

Я широко распахнула глаза и оказалось, что вокруг — поле. Не знакомые окрестности, а бескрайняя серебристая степь, где трава шумела на ветру, как тысяча шепчущих голосов. Над головой плыли две луны: одна большая и кроваво-красная, другая — тонким серпом, будто чей-то насмешливо прищуренный глаз.