Мы подошли к калитке. За ней нас встретила рослая, ростом под два метра, не меньше, объемная, как кадушка, орчиха с черными волосами, что толстой косой лежали у нее на плече. Уж на что тетушка Люсьена была крупногабаритной, как шкаф у нее в гостиной, но эта дама могла ее на ручки взять и, как дите малое, покачать, колыбельную мурлыкая.

— Это и есть Дубина, — шепотком подсказал Пузырь, что скакал вокруг резвым козленком.

Теперь понятно. Я облегченно выдохнула и улыбнулась ей.

— Здравствуйте, меня к вам…

— Знаю, знаю! — перебила орчиха. — Уж заждалась тебя. Чего пристал к новенькой? — она замахала рукой на мальчишку, и мне показалась, что его силой ветра отнесет сейчас прочь на сотню метров. — Катись, Пузырик, тетка заждалась тебя, поди. Чего шныряешь тут, любопытень? А ты проходи, девонька. Банька уж истоплена, истомилась, тебя ожидаючи. Ступай за мной.

Дубина подвела меня к большой избе, распахнула дверь, и едва я ступила на теплый порог, как горячий, влажный воздух тут же прилип к коже, будто банька обняла за плечи. Все звуки мигом растворились в густом паре, который поднимался над ступенями, словно легкое облако утреннего тумана.

— Мы тут только вдвоем будем, не пужайся, — успокоила банщица, задвинув изнутри щеколду. — Сымай одежу. Меня стесняться нечего, обе ж бабоньки. Все у нас одинаковое. Только у меня покрупнее малек, в десяток разков.

Подмигнув, она и сама начала раздеваться. Я последовала ее примеру.

— А за ногу не переживай. Перевязь на ране пока оставь, потом новую наложу. После моей бани ножка как новая будет! — Дубина закрутила волосы наверх сначала себе, а потом и мне, прошла вперед и распахнула еще дверь. — Сидай на скамью. Попаримся, чтоб о бедах не париться! А паркОм да медком и вся хворь выйдет.

Здесь было жарче. Стены казались подвешенными в воздухе из-за растопленного тепла. Дерево плавилось под пальцами — оно будто дышало, вздыхало, отдавая жар, и пахло свежей древесной смолой, словно сама сосна проснулась и начала щедро делиться своим целебным ароматом. Вокруг плавно стекал пар, и каждый пузырек, будто мелкая искра, подскакивал и исчезал в свете россыпи маленьких сияющих кристаллов, расставленных по полочкам.

Я присела на полотенце, разложенное на скамье, и принялась разглядывать утварь: медные чаши, чугунные ковши, деревянные ведра, на которых блестели крупные капли. Рядом парились рушники. Тяжелые, пахнущие мятой и шалфеем, они дышали ароматами трав и хвои, что шептали о земле и лесной прохладе одновременно.

Теплые камни под пологом парной дразнили запахами: лаванда с легкой горчинкой, ромашка с солнечным медом, смола с дымком подожженной сосны. Повсюду висели полотенца, качавшиеся от дыхания пара. В воздухе витал сладковатый зной, смешанный с холодной свежестью хвои. Я вдохнула глубоко и сладко, чтобы запомнить его, оттененного медом и мятой, дымной смолой и паровой пеленой, что обняла целиком, словно теплая волна.

— На-ко вот, выпей, — банщица поднесла деревянный, полный до краев ковш.

— Не сонный отвар? — осведомилась я, вспомнив, как ужасно себя вела после того, как Самайн напоил им.

Стыдобень же сплошная была. Оконфузилась по-полной. А ночью так и вовсе к орку приползла греться, в ухо ему храпела, даже ножку на зеленого закинула! Ужасти…

— Нет, — женщина рассмеялась — ухая басом, как филин. — Это для очищения кожи, чтобы вся напасть пОтом вышла. Оно и рану затянет, и сил придаст.

Пока я тянула маленькими глоточками травяной настой с ароматом корицы и привкусом меда и ромашки, Дубина подвесила рядом пучки каких-то трав и принялась растирать меня полотном, смоченном в растворе. Тот покалывал кожу и не очень приятно пах. Затем последовало омовение. Вода струилась по плечам, и казалось, что вместе с веселыми струйками уходит и усталость, боль, обиды.

— Приляг, — велела орчиха и начала разминать тело.

Сначала было страшновато, я помнила, что у нее кулаки размером с голову ребенка, а то и поболе. Но потом отдалась сладкой боли, что быстро прошла, и даже пожалела, когда все закончилось. По ощущениям — так будто заново родилась, не иначе. Каждая мышца в теле пела, играла тонко, как струна, наполняя силой и желанием бежать и что-то делать. Но это было еще не все.

Меня мыли, натирали, смывали, терли. Я понятия не имела, что используется и как. Но в конце, когда и волосы были вымыты, умащены, а кожа головы отмассажирована, едва ли не мурлыкала от удовольствия.

Дубина вытерла тело, чем-то нас обеих намазала — пахло сладко и моментально впиталось в кожу. А потом укутала меня в большущее мягкое полотенце, словно дитенка, оставив торчать наружу лишь нос, и скомандовала:

— Дуй в предбанник! Охолонишься малость, рану перевяжу и пойдем морсу тяпнем. Я сама делаю. С калиной, брусникой да морошкою. Вкусненный выходит. И пользительный.

— Спасибо, дивная банька вышла, — с признательностью на нее посмотрела.

— Да ладно, было б за что, — она махнула рукой. — Ступай, не отсвечивай тут.

Я вышла и уселась за стол. Вскоре на нем появились кубки с морсом, плошки с медом, баранками да кулебяками. А следом и разговоры потекли. Сама не заметив, как, рассказала Дубине все о своей горькой судьбинушке. И как сиротой осталась, к тетке попала, где горбатилась с утра до вечера даже не за спасибо, а за подзатыльник. И о том, что срок Люсьена поставила — за месяц мужа сыскать или катиться колбаской прочь со двора, куда глаза глядят. И о Никифоре, и о Самайне поведала, ничего не утаила.

— Стой! — она вдруг хлопнула рукой по столу — так, что все подпрыгнуло вместе со мной. — Самайн говоришь? Он имя тебе свое назвал? — ее глаза широко распахнулись.

— Да, — кивнула, недоумевая, почему женщину это так удивляет.

— О как, выходит, — пробормотала банщица. — Свадебка, стало быть, скоро будет.

— Ты о чем? — теперь удивилась я. — Какая свадебка?

— Шумная, хлебосольная да громкая! — Дубина хлопнула себя по ляжкам и рассмеялась. — Вот уж не думала, что Принца кто охомутает. Все бобылем на отшибе жил, как медведь-шатун! Девки наши сохли по нему, а толку не добились, сколько ни форсили перед ним фигурами своими, кренделя всеми выпуклостями выписывая.

— Ничего не поняла, — помотала головой. — Объясни, пожалуйста.

— Да все просто, — она хлебнула морсу. — Смотри: настоящие имена наши хранятся в тайне, их только родные да близкие знают. А для жизни как бы прозвище дается. Вот Самайн твой — Принц в быту. Потому как… — она замялась. — Ну ты видала его, чего объяснять. Не такой он, как все, на особинку у него все. Потому так и кличут.

— Поняла, — я кивнула.

Это да, даже манеры у него были какие-то… Сама не знаю, как сказать. Не такой, как все, верно.

— Меня вот Дубиной кличут, — продолжила банщица. — Ну, оно и понятно, да? — сжала локоть, бицепс показала. — Я кулаком гвоздь могу забить на раз, да дерево свалить. А уж коли в рожу кому забубеню, так и вовсе поминай, как звали! — рассмеялась, снова ухая гулко, как филин в ночном лесу.

— А как это со свадьбой-то связано? — напомнила ей, заерзав.

— Точно. Так вот, имя настоящее мОлодец только избраннице своей открывает. Так он в род свой пускает, берет в семью, душу перед ней распахивает. Так что ежели Самайн имя тебе настоящее молвил, то все, жена ты теперь его.

— К-как это? — я подавилась морсом, теперь понимая, чего он так рассердился в лесу, когда имя свое назвал. Нечаянно, видать, вышло. На брошку мою засмотрелся, оно само и вылетело.

— А то так не знаешь, — женщина хитро подмигнула. — Или не было еще ничего у вас?

— Конечно, не было, — покраснела, вытирая морс с лица и шеи.

— Ничего, еще будет! — обнадежила Дубина. — И не боись, Принц — мужик справный, работящий, все у него ладится. За ним как за каменной стеной будешь, девка. Это счастье твое, не упусти!

— А если… — нахмурилась, боясь высказаться.