И мать была тут.

Не просто воспоминание, а настоящая, живая.

Я почувствовала, как перехватило дыхание.

— Мама? — прошептала несмело, и вопрос дымным туманом поплыл вдаль, серебрясь и истончаясь на глазах, словно нить, что тянут изо всех сил во все стороны.

Женщина молча подняла руку — в пальцах она сжимала точно такую же брошь.

— Смотри, — пропела, а в голосе ее будто звенели колокольчики судьбы.

Я обернулась.

Сквозь траву шел мужчина.

Широкие шаги, уверенная походка.

Его плащ, отороченный горностаем, не шевелился на ветру, будто был соткан из теней. Лицо — прекрасное, как лезвие ножа: высокие скулы, напоминающие клинки, бледная кожа, почти прозрачная в лунном свете. Глаза — как два черных омута, в которых тонут звезды.

Он шел ко мне, и с каждым шагом брошь в моей руке горела все сильнее.

Она почти обжигала кожу, когда он подошел и остановился напротив.

— Ты звала? — спросил, и голос его был как ледяной ветер, что забирается под кожу и остается там навсегда.

Я хотела ответить, но брошь вдруг впилась в ладонь, и перед глазами все распалось.

Мужчина раздвоился.

Сквозь его черты проглянуло другое лицо — изрезанное шрамами, с горящими желтыми глазами, с оскалом, в котором было что-то… знакомое.

— Чара!

Чей-то грубый голос ворвался в сон, и мир рухнул.

Я резко села. Сердце колотилось, как пойманная в силки пичуга. Сарайчик, запах сена, сквозь щели пробивался рассвет — все прежнее и знакомое, а не такое зыбкое и непонятное. Брошь все еще зажата в потной ладони.

Сон. Это был просто сон.

Выдохнула с облегчением.

Самайн смотрел на меня, приподнявшись на локте. Глаза орка были настороженные, будто он чуял неладное.

— Что такое? — спросила его.

— Ты кричала во сне, — тихо пояснил. — Кошмар приснился?

— Да, — кивнула, медленно разжав пальцы, между которыми покоилась брошь.

— И что тебе снилось? Расскажи и пройдет.

— Не помню, — слукавила.

Почему-то не хотелось говорить об этом, переводить в слова те видения, что плыли во сне под двойной луной.

— Ты все еще напряжена, Чара, — Самайн прижал меня к себе.

— Просто маму вспомнила, — прошептала я. — Она всегда теребила брошь, когда на человека смотрела. Почему-то вдруг вспомнилось.

Я снова сжала брошку и посмотрела на мужа. Его лицо, и без того плохо различимое в сумерках, чуть подсвеченных новорожденным рассветом, будто двоилось, как воздух, прокаленный жарой. Так сильно, что казалось — сквозь привычные черты, которые знала наизусть, проступают какие-то иные, доселе неведомые.

— Идем завтракать, — орк резко поднялся. — Раз уж встали, чего тянуть. Работы сегодня немерено.

Дрожание растаяло, как и не бывало.

Но думать я теперь могла только о нем.

После еды Самайн засунул за пояс топорик и натянул кафтан. Я почувствовала, как сердце почему-то заныло.

— Ты куда? — спросила его, заканчивая развешивать на веревках только что постиранное и прополосканное в речке белье.

— К любовнице, конечно же, — ответил зеленый нахал. — Видишь, прихорашиваюсь?

— А топор зачем? Боишься, придется конкурентов отгонять?

Орк расхохотался.

— Да за деревом я, — ткнул пальцем в сторону леса. — Доски заканчиваются, новые делать буду. А что? — посерьезнел. — Боишься одна оставаться?

— Нет, — пожала плечами. — Просто соображаю, успею ли к любовнику сбегать, пока муж в отлучке.

— Чара, не шути так! — он притянул меня к себе.

— Чего делаешь, белье ж чистое, испачкаешь! — завопила, но больше для виду.

— Да и ладно! Я вот тебя сейчас в простыню заверну колбаской, и так оставлю, чтобы ни о каких любовниках и не думала!

— Иди уже, ревнивец зеленый! — попыталась оттолкнуть, но куда там, проще гору с места сдвинуть.

— Будь осторожна, жена, — Самайн поцеловал меня в щеку и направился к лесу, что темной лентой подпоясывал горизонт.

— А вот и я пришел! — когда широкая спина супруга скрылась от глаз, раздалось из-за белья, что хлопало на ветру.

— Пузырик! — обрадовалась, увидев мальчика. — Хорошо, что ты пришел!

— Да? — мой колобок широко улыбнулся. — А почему ты рада?

— Просто так, — обняла его. — Ты ел?

— Дважды даже, — похвастался мальчик.

— Отлично. Но если что, у меня яичница осталась и оладушки. И молочко Дусино есть. Как ты на это смотришь?

— Положительно! — закивал. — Позавтракать можно и третий раз, лишним не будет.

— Тогда садись и кушай, — подвела его к нашему «столу». — Заодно присмотри, пожалуйста, за зверятами, ладно? — указала на спящих кверху пузиками енота и рысь. — Мне нужно отлучиться.

— А ты куфа? — начав жевать, уточнил Пузырик.

— Так в лес хочу сходить, по ягоды, — я подхватила лукошко, чудом уцелевшее при пожаре. — Вечером пирог испеку и морс сделаю.

— Ладно, — мальчик махнул рукой. — Ступай, пригляжу, не переживай.

— Спасибо! — чмокнула его в лоб и почти бегом припустила к лесу.

Нет, не за Самайном, как в прошлый раз. Теперь у меня были иные планы.

Тропинка споро убегала из-под ног юркой змейкой, но оборвалась, когда привела меня к лесу. Я постояла, оглянулась на деревеньку, что мирно раскинулась вдалеке, снова повернулась к чаще. Изнутри пахнуло холодом и темнотой. Но любопытство все же оказалось сильнее страха, и я шагнула вперед, под плотно сплетенный соснами и елями зеленый свод.

Ветер гулял в их кронах и гудел себе под нос какую-то песню, будто огромный шмель. Стволы покачивались, потрескивая, и щекотали нос ароматом смолы. Под ногами мягко подавалась подстилка из желтоватой хвои. Редкие солнечные лучики, долетая до меня, поглаживали лицо теплыми ладошками. Где-то в вышине, над лесом, парил то ли орел, то ли ястреб, время от времени пронзая воздух протяжными криками. Пустое лукошко покачивалось на моем сгибе локтя молчаливым укором.

Так, кажется, здесь направо. Теперь налево. Сердце испуганно ойкнуло, когда не увидела избушку бабули, над которой взял шефство мой супруг. А, нет, вон она, просто лес ее спрятал, словно сокровище, укрыл зеленью, сразу и не приметишь. Ведь в тот день, когда Самайна выследила, уж темнело, а домик звал теплым светом в окне.

Перешагнув поваленную сосну, направилась к нему и заметила ведунью. Ну ничего себе! Чуть не ахнула в голос, наблюдая, как старая, едва живая, в чем душа только держится старушка лихо вскидывала топор и как семечки колола на раз большущие колуны! Да еще и приплясывала, поленницу складывая!

Вот те нате! И это ей помогал мой добросердный муженек? Да такая немощная бабуленция без проблем могла лес валить, шкурить и новую избу себе отгрохать! А в лесу медведя завалить, чтобы не хулиганил, супостат! Любой дровосек дюжий, двухметровый, косая сажень в плечах ей бы позавидовал. Еще бы, такая бабулькина удаль, ух!

А помогал ли, кстати, ей мой супружник, вдоль и поперек поросший тайнами, как заброшенный пруд тиной? Не надурили ли эти двое меня? И ведь повелась, как наивная городская девчонка, во все поверила, еще сама себя стыдила, что такого хорошего зеленого мужика подозревала во всяких пакостях. Но, с другой стороны, все же Самайн явно не на свиданки к ней в избушку бегал, в это тоже не поверю. Однако тогда зачем?

Старуха вдруг замерла, зорко по сторонам глянула, потянула воздух носом, как гончая и, отбросив топор, шустро потрусила в избушку. По пути спохватилась как будто, сгорбилась и захромала, как подраненный олень. Ай да притворяльщица! Но зачем?

Я хмыкнула, ничего не понимая, подошла к домику и вошла в сени.

— Ктой-то тама? — донесся слабый голос.

Ну, ни дать, ни взять, помирает, последние секундочки бегут, прощайтесь с бабушкой, обнимитесь напоследок!

— Доброго здравия вам, — улыбнулась ей, войдя в комнату. — Простите, что без спросу нагрянула в гости. По ягодки вот вышла, — кивком указала на лукошко свое, — дай, думаю, и к бабуле загляну, проведаю, как она тут поживает, не требуется ли ей помощь какая.