— Ничего не понимаю! И он не присматривает, этот гад попросту третирует ребенка! — загорячилась я. — Объясни понятно, ничего не ясно!

— Чара, потом, — Самайн зашагал к площади, где уже собрался взбудораженный нами народ. — Что стоите? — проворчал он. — Организуем поисковый отряд. Разделимся, прочешем опушку. Берите факелы и вперед! Давайте, пошустрее, хватит сплетни разводить, надо ребенка искать!

Его слова, несмотря на грубый тон, стали первым лучом надежды. Жена вождя, высокая и седая, что стояла, опираясь на свой резной посох, закивала одобрительно. Ее лицо было невозмутимым, но в глазах читалась тревога.

— Разделимся на группы, — скомандовала она, и ее зычный, грудной голос звучал властно и обнадеживающе. — Обшерстим лес по секторам. Он далеко не ушел. Дети редко уходят далеко.

Мы быстро вернулись домой. Самайн молча, с лицом, высеченным из камня, взял свой большой, тугой лук и колчан, туго набитый оперенными стрелами. Перекинул их через плечо, и его движения были отточенными и резкими. Я видела его таким лишь однажды — когда он бросал вызов Быку, защищая меня. В его глазах бушевала буря, но на поверхности царил ледяной штиль.

— Пойду с тобой, — заявила, хватая свое плетеное лукошко — по привычке, на всякий случай, словно в нем могло найтись что-то, способное помочь пропавшему Пузырику.

— Нет, — резко, почти грубо оборвал он, не глядя на меня. — Оставайся здесь. Жди.

— Я не останусь! — взвилась, хватая его за рукав. В глазах у меня стояли слезы от страха и бессилия. — Это же Пузырик! Он мне... он мне как младший брат! Или сын... и сама не знаю кто, но не могу сидеть здесь сложа руки и ждать! Я не вынесу этого!

Орк обернулся, и его суровый взгляд встретился с моим. Он хотел что-то возразить, приказать, но, увидев мое лицо, искаженное горем, сдался. Тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся его усталость, страх и любовь.

— Ладно, — уступил неохотно. — Но только иди позади меня. Прямо за спиной. И слушайся с первого слова, поняла? Лес сейчас... — запнулся, — лес сейчас не место для неосторожных прогулок.

Мы шагнули под сень деревьев первой группой — Самайн, я, Дубина и пара других орков. Лес, еще вчера казавшийся мне загадочным и прекрасным, полным шепотов и тайн, теперь был полон скрытых угроз. Каждый шорох, каждый хруст ветки под ногой заставлял вздрагивать и вжимать голову в плечи. Тени между деревьями казались глубже и чернее, шелест листвы — зловещим шепотом.

Я шла, почти бежала за широкой, надежной спиной Самайна, цепляясь взглядом за каждый куст, каждую подозрительную кочку, каждое движение в траве, в надежде увидеть знакомый рыжий хохолок моего колобка. Воздух был густым и влажным, пах мокрой землей, грибами и чем-то еще, тревожным и незнакомым.

— Пузырик! — звала мальчика, и мой голос, такой жалкий и тонкий, терялся в густой, почти осязаемой листве. — Пузырик, откликнись! Дядя Самайн здесь! Чара здесь!

В ответ — лишь настойчивый, равнодушный шелест листьев над головой и отдаленный, методичный стук дятла, будто отбивающего время, которое безжалостно утекало. Мы углублялись все дальше по едва заметной звериной тропе, и надежда, теплившаяся в груди, медленно таяла, как весенний снег под первым по-настоящему жарким солнцем.

И вдруг из-за кустов ко мне выскочил Арх.

Виляя хвостом, как добрый песик, ткнулся мокрым холодным носом в руку.

— Тебя где носит, волчара? — заругалась на него, уперев руки в боки. — Ты так нужен сейчас! У нас Пузырик пропал, а ты самоволку себе устроил! Вот все Лесной деве расскажу. Нажалуюсь на тебя!

Арх виновато понурился, понимая, что виноват. Из-за кустов вышел еще один волк, черный. И хромающий на одну лапу. Он остался стоять поодаль, настороженно на меня глядя.

— А, так у тебя девушка завелась, — помимо воли улыбнулась. — Та, самая, которую ты из капкана циркачей спасал? К ней сбежал, значит. — Охотился для нее, наверное. Ей же с больной лапой не побегаешь за дичью. — Ясно. Но все равно, главное — найти Пузырика, понял?

Волк вернулся к кустам, оглянулся.

— Что? За тобой идти? — я огляделась и поняла, что осталась в лесу одна — все ушли вперед, позабыв про меня. — Ты знаешь, где мальчик? — подошла к Арху. — Тогда ладно, веди!

Арх, не дожидаясь моего ответа, рванул в чащу, его серебристая шкура мелькнула в сумраке, словно всплеск лунного света. Мне ничего не оставалось, как броситься за ним, позабыв о всякой осторожности. Крики остальных поисковиков быстро растворились за спиной, поглощенные густым переплетением ветвей и листвы.

Бежать за волком было все равно что пытаться угнаться за самой тенью. Он скользил между деревьями, почти не касаясь земли, а я спотыкалась о корни, хлестала себя по лицу мокрыми от росы ветками, и колючие лапы елей цепко хватались за мой платок и подол. Дышалось тяжело, воздух был густым, как кисель, и пах он теперь не просто сыростью, а чем-то протухшим, сладковато-приторным, отчего в горле вставал ком.

Нехорошее место, лихорадочно пронеслось в голове. Нельзя сюда. Плохое предчувствие сжало грудь. Но надо отыскать мальчика. Так что — вперед!

Лес вокруг преобразился. Деревья будто сдвинулись теснее, их стволы, покрытые шершавыми наростами, напоминали искаженные лица. Серый мох свисал с ветвей, как седая борода древних сторожей, и шевелился от каждого порыва ветра, словно шепча предостережения. Свет, едва пробивавшийся сквозь плотный полог, был болотного, гнилостного оттенка. Даже птицы не пели здесь — стояла гнетущая, мертвенная тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и приглушенным шорохом лап Арха.

— Постой! — выдохнула я, чувствуя, как в боку закололо, а сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть, как тот самый шустрый колобок, и умчаться прочь от этой жути.

Арх наконец остановился на небольшой поляне, где трава была неестественно примятой, будто здесь недавно кто-то валялся или дрался. Он нервно похаживал туда-сюда, уткнувшись носом в землю, и издавал низкое, нетерпеливое рычание. Его хвост был напряжен, шерсть на загривке стояла дыбом.

— Что ты там нашел? — прошептала, с трудом переводя дух и озираясь. Спину ломило от усталости. Казалось, из каждого куста на меня смотрят чужие, враждебные глаза.

Волк подбежал к зарослям густой, почти черной крапивы у подножия старой, полузасохшей ольхи, и снова рыкнул, уже настойчивее, словно сетуя на мою непонятливость. Он скреб лапой землю, затем ткнулся мордой в направлении кустов и отпрыгнул, снова зарычав.

Сердце у меня упало. Я поняла. Подошла ближе, раздвигая длинные, обжигающие стебли дрожащими руками. И увидела.

Земля здесь была рыхлой, свежевскопанной. А между корнями ольхи, почти скрытый свисающими ветвями, зиял темный провал. Неглубокая, но узкая яма, словно волчья ловушка. И в ней...

Сначала я увидела лишь комок грязной ткани. Потом разглядела бледное, испачканное землей личико. Рыжий хохолок, слипшийся и темный от пота или слез. Пузырик сидел, скорчившись, на дне ямы, его руки были грубо стянуты за спиной толстой веревкой. На щеке у него темнел синяк, а рот был затянут грязным кляпом. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, смотрели на меня, полные немой мольбы.

— Пузырик! — вырвался у меня сдавленный крик. Я рухнула на колени перед ямой, протягивая к нему руки. — Детка, я здесь! Сейчас вытащу тебя!

Арх, стоя рядом, издал короткий, тревожный вой, будто предупреждая об опасности. Но я уже ничего не слышала. Вид связанного, перепуганного ребенка выжег в мозгу все, кроме одного — нужно его спасти. Сейчас. Немедленно!

- Доброта стольких дур погубила!

Голос, что раздался за спиной был скрипучим, влажным, словно терлись друг о друга два прогнивших бревна. Он сочился такой лютой злобой, что по коже побежали ледяные мурашки, а в животе все сжалось от тошноты. Даже не видя того, кто это сказал, я поняла, что слова принадлежали не человеку.

Замерла, не в силах пошевелиться. Пузырик, услышав этот скрежет, затрясся еще сильнее. По грязному личику, смешиваясь с землей, потекли беззвучные слезы, падая тяжелыми каплями на туго стянутые веревкой маленькие руки. В широко раскрытых глазах, полных слез, я увидела не просто страх, а настоящий, всепоглощающий ужас, от которого кровь стыла в жилах.