— Сувенирчик вот из леса прихватили, — продолжал веселиться орк.

— На кой вам волк? — Дубина все еще не могла прийти в себя.

— Дом охранять будет, — пояснил орк, а Арх в этот момент выразил всю гамму своих чувств одним-единственным взглядом — от возмущения до полного презрения к этой идее.

— Вот дурные! — орчиха закатила глаза. — Волчару из леса притаранили. Совсем ополоумели! Это ж не белка какая, а зверюга целая, дикая.

— Ничего ты не понимаешь, — брат хлопнул ее по плечу. — Будку ему поставим, Цепь найдем. Будет служить верой и правдой, облаивать всех незваных гостей.

Я глянула на Арха. На его морде было ясно написано все, что он думал об этой затее. Казалось, он вот-вот заговорит и объяснит всем присутствующим, куда именно им деть цепи, будки и прочие "радости" собачьей жизни.

— Погодь-ка, малец. Ты на что это намекаешь? — сестра моего мужа-весельчака прищурилась. — Что за незваные гости? Это в чей огород камешек?

— Он ничего такого не имел в виду, — торопливо влезла я, видя, что она уже засучивает рукава, чтобы проучить нахала. — Просто сказал, так ведь? — ткнула нахала локтем в бок.

— Конечно, — ухмыльнулся. — Но что сказано, то сказано.

— Договоришься, — проворчала Дубина.

— Непременно, — Самайн взял меня за руку, и мы пошли дальше, спиной чувствуя ее тяжелый взгляд.

Хм, а если?..

Я не удержалась. Обернулась. Дубина стояла на том же месте, смотрела нам вслед. Я сжала в пальцах брошку, что досталась мне от мамы, и посмотрела на нее.

Да, вот он, тот самый ореол, будто двоение вокруг фигуры, которую словно наполовину стерли. Это как рисунок, что окунули в воду. Краски поплыли, очертания размылись, силуэт вроде как и виден, а детали не разберешь, как ни напрягай глаза.

Я поморгала. Странно, как перья на ее голове торчат. И не какие-то простые, куриные, а пушистые, дорогие, какими дамы богатые на шляпках козыряют.

Я поморгала, пытаясь избавиться от видения.

В детстве пару раз видела таких модниц. В те времена в городе царила настоящая перьевая лихорадка — чем экзотичнее и пышнее украшение на шляпе, тем выше статус дамы. Детишки из нашего бедного района постоянно бегали в центр города — поглазеть на бесплатное представление, суть которого состояла в следующем.

Сначала к дому подъезжала роскошная карета с запряженной в нее шестеркой лошадей. Затем модница, что восседала в ней, приподнималась, принимала позу рогалика — это когда попа в кринолинах упирается в окно, а голова целится в дверь, будто готовится забодать заботливого лакея, что готов помочь мадам покинуть транспорт.

Оттолкнувшись задней точкой от окна, она делала пару шагов вперед. И карета, будто диковинное чудовище, рожало огромный пучок перьев, словно наружу лез этакий птенец. Следом, однако, появлялась шляпка, прическа, голова, а потом и все остальное, что должно идти в комплекте у женщины.

Распрямившись, новорожденный рогалик, потряхивая перьями, отправлялся в магазин, кафе или домой — с полным осознанием своей исключительной модности.

Со временем перья были забыты. Их повыдергивали из головных уборов и выкинули на помойку, где былую роскошь находила детвора, мигом втыкающая украшения в свои жиденькие волосенки. Куча малышей с важным видом расхаживала тогда по улицам, пила «напитки» из лужи, манерно оттопыривая мизинчик, и кушала пирожные, слепленные из грязи.

Вскоре беспощадная мода дошла до того, что в прическах размещали клетки с живыми птичками, домики с хомячками и даже небольшие фонтанчики. Крыши у карет стали разбирать, чтобы красота торчала наружу и не повредилась. У изобретателей же оного крыши, думаю, не имелось вовсе, она уехала давным-давно, сделав на прощанье ручкой…

Так, что-то я в воспоминания ударилась. Улыбнувшись, отвела взгляд от Дубины. Вряд ли орчиха щеголяла когда-то в шляпках с перьями. Почему же тогда брошь мамина мне такое показывает? Никак не могу догадаться. Или я не понимаю, что она хочет сказать, или… Может, мне досталась сломанная брошка?

Соломинка щекотала нос, настойчиво вытягивая меня из сладкой дремоты. Я чихнула, потянулась и открыла глаза. Над головой переплетались балки старого сарая, а сквозь щели в стенах пробивались золотистые лучи — солнце уже вовсю играло в небе.

Рядом шумно переваливалась с бока на бок Глашка, наша с Самайном розовощекая сожительница по сараю. Вполне себе мирная, если не считать «ароматные» атаки, что она иногда устраивала.

— Доброе утро, толстушка, — улыбнувшись, почесала ее за ухом. Она радостно хрюкнула в ответ, демонстрируя хорошее настроение.

Прошло уже несколько недель с тех пор, как мы поселились здесь. Дом, который строил мой орк, постепенно обретал форму: тяжелые бревенчатые стены поднялись, пол был уложен, а крыша медленно, но верно расправляла крылья, как большая птица, что готовилась укрыть нас под собой. Скоро новоселье, скоро покинем этот уютный сарай — но почему-то даже стало немного грустно от этого. Здесь так хорошо пахнет свежим сеном, теплым деревом и чем-то домашним — даже словами не объяснить.

Я вышла наружу, и утренний воздух обнял меня, свежий, чуть пряный от дыма костра. А там, у огня, стоял он, мой муж. Высокий, как дуб, с руками, что легко тягали тяжеленные бревна, а теперь ловко жарили яичницу на сковороде.

— Доброе утро, жена, — сказал он, и его голос был низким и теплым, как мех старого медведя.

— Сплюнь через левое плечо, — ответила я, суеверно коснувшись деревянной балки у входа в сарай. — А то мало ли.

Мужчина фыркнул, но все же сплюнул, больше для моего спокойствия, чем из-за веры в приметы.

— Привет, Арх, — улыбнулась волку, что сидел у двери, охраняя меня, и направилась к костру.

На траве уже красовались деревянные тарелки, а вокруг них кружили два маленьких разбойника — рысенок Кисточка и енот Егозуня. Они носились по лужайке, пытаясь поймать роскошную яркую бабочку, но, увидев еду, мгновенно сменили приоритеты.

— Эй, чертенята! — прикрикнул Самайн, но было поздно.

Егозуня уже схватил край тарелки и потащил прочь, важно переваливаясь на кривоватых лапках, будто совершал великое ограбление века. Далеко разбойник уйти не успел — орк настиг его и отнял добычу.

Я рассмеялась, кинула полотенце на плечо и пошла к реке. Пора приступать к умывательным процедурам.

Утро было тихим, сладким, как спелая груша. Солнце целовало кожу, трава шептала под ногами, а вода в реке переливалась, будто кто-то рассыпал по ней горсть мелких серебряных монет.

Я опустилась на корточки у берега, ополоснула лицо, ощутив, как холодная живительная влага смывает остатки сна. Пальцы ловко переплели косу, зубы почистились мятной веточкой — и мир вокруг показался еще прекраснее.

И тут…

Топ-топ-топ.

Я обернулась.

Егозуня. Разумеется. Неугомонное маленькое существо, что не может прожить без проказ ни минуты.

С важным видом, с тарелкой в лапках, он пристроился у воды и уже заносил добычу над гладью, видимо, решив помыть ее перед трапезой.

— Стой! — вскрикнула я, ловко выхватив миску за секунду до того, как она отправилась в плавание — а вернее, на дно, знакомиться с раками.

Енот возмущенно цокнул, но я пригрозила ему пальцем.

— Тарелки же тонут, проказник!

Он склонил голову, делая вид, что страшно огорчен, но уже через мгновение увлекся лягушкой и забыл о своем преступлении.

Я улыбнулась, поднялась и пошла обратно — к дыму костра, к орку с яичницей, к утру, которое пахло счастьем.

Возвращаясь к костру, вдруг услышала из-за сарая тихий присвист — будто крошечный сверчок устроился вздремнуть в тени. Но сверчки так не дышат — прерывисто, с легким посапыванием и всхрапыванием в конце. Я замедлила шаг, наклонилась, раздвинула густые заросли мяты и зверобоя, и...

— Пузырик?!

В кустах, свернувшись калачиком, спал маленький орчонок. Его зеленоватые щеки были расцарапаны, на лбу красовался свежий синяк, а одно ухо выглядело так, будто его пробовали на зуб.