— Эй, храпунька, проснись, — осторожно тронула его за плечо.

Он вздрогнул, шмыгнул носом и открыл большие, круглые глаза, в которых сначала вспыхнул страх, а потом засиял радостный блеск.

— Ты чего тут делаешь? — спросила, отряхивая с его рубашонки прилипшие травинки.

Пузырик покраснел — что весьма забавно смотрелось на зеленоватой орочьей коже, и пожал плечами, упорно глядя в землю.

— Опять от Крапивы и ее подружки удирал?

— Нет! — фыркнул, но тут же поджал губы, понимая, что слишком резко ответил.

Я прищурилась. Что-то тут было не так.

— Тогда от кого?

Мальчик замолчал, надулся, но я уже достала брошку — ту самую, что показывала не пойми что. Взглянула сквозь нее...

И ничего.

Обычный орчонок. Без перьев, без двойной тени, без магии.

— Ничего не понимаю! — вздохнула, погладив его по головенке. — Ладно. Пойдем завтракать.

— А... а можно? — оживился он, и тут же его пузцо издало громкое урчание, подтверждая, что ребенок не ел уже давно.

Я рассмеялась:

— Даже нужно.

Мы пошли к костру, где весело потрескивали дрова, а в воздухе витал аромат жареного хлеба и яичницы. Но не успели сделать и трех шагов, как из-за угла вылетела Кисточка. Она радостно бросилась к Пузырику, начала тереться о его ноги, мурлыча и заглядывая в глаза, будто умоляя поиграть.

А следом, с важным видом, шествовал енот.

С той самой тарелкой. Опять. Видимо, Самайн прошлепал и посуда вновь была сворована.

— Егозуня! — вскрикнула я, но енот уже разворачивался для побега, оставив нас в компании яичницы, голодного орчонка и рысенка, который теперь с интересом следил за приключениями тарелки.

— Ну вот, — улыбнулась я, глядя на эту ватагу. — Доброе утро.

И правда — доброе.

********************** Мои хорошие, не пропустите скидки на е! У меня на все (почти) книги! Они ждут Вас здесь: https:// /profile/190/books Приятного чтения!))

Вот так хорошо. Всего должно быть в меру. Я отложила в сторону комки мха, аккуратно вытаскивая пальцами излишки из щелей между бревен. Наше жилище уже почти обрело форму: толстые стены, крепкая крыша, только кое-где еще оставались зазоры, которые и должен был скрыть мох, утепляя новую избу.

— Вот ты где.

Голос Самайна заставил меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела его, стоящего в дверном проеме. Солнечный свет, просачивающийся сквозь не до конца затянутые оконные рамы, золотистыми полосами ложился на его широкие плечи.

— Что случилось? — спросила, смахивая со лба прядь волос. — Опять малыши что-то натворили?

— Нет, они доводят дядю волка, — орк усмехнулся, но в его глазах мелькнуло какая-то неуверенность. Он замялся, затем, явно смущаясь, протянул мне сверток, завернутый в шуршащую коричневую бумагу и перевязанный бечевкой. — Это тебе.

— Что это? — удивилась и отложила в сторону лукошко с мхом.

— Ну, открой и посмотри. Подарок.

— Подарок? — осторожно взяла сверток, ощущая под пальцами жесткую хрусткую бумагу.

— Он не кусается, — неловко пошутил муж. — Если не понравится, можно обменять на другое, и вообще... — Орк замолк, потому что я уже разворачивала бумагу.

Внутри лежало платье. Васильковое. Расшитая золотистыми цветочками и веточками, с пышными оборками по подолу ткань очень красиво переливалась. У меня никогда такого наряда не было! Люсьена отдавала мне обноски после дочери, когда на те уже смотреть было страшно. Половые тряпки в мастерской, которыми половицы драила, и то лучше выглядели.

— Не нравится? — Самайн нахмурился. — Так и знал, надо было зеленое брать, оно больше к твоим глазам подходило. Давай обменяю.

Он протянул руку, но я отступила, прижав платье к груди.

— Еще чего! — воскликнула, замотав головой. — Очень нравится, не нужно ничего менять! И зеленое не надо, один лягух у нас уже имеется — ты! — замолчала, вдруг осознав, как дрожит мой голос. — Просто... я никогда не получала подарков, — тихо добавила, поглаживая ткань, приятно холодящую ладони. — Ну, в детстве только, пока мама и папа были живы.

Я подняла глаза и увидела, как его лицо смягчилось.

— Спасибо, — прошептала и обняла его.

Самайн пробормотал что-то невнятное, явно смущенный еще сильнее.

— А за что подарок? — уточнила, отстраняясь и всматриваясь в мужа с лукавой улыбкой. — За то, что избу сожгла? Если что, я ведь запомню, ты смотри!

— Нет уж, хватит, отожгла один раз и будет, — проворчал он, тряся головой — опять уже лохматой. Сколько ни стригу, мигом обрастает.

— Тогда за что?

— Просто праздник ведь сегодня, — пояснил супруг, и в его глазах вспыхнул огонек. — Надо принарядиться и идти к остальным, на гуляния. Вся деревня соберется. Там много интересного будет. Да и мы заслужили отдых.

— А что за праздник? — мое любопытство подскочило до небес.

Тетка не отпускала меня на городские события. Всегда находила работу, нагружала по маковку, как Золушку из сказки. Говорила, нечего о глупостях думать. Лишь иногда удавалось куда-нибудь вырваться и издалека поглазеть на фейерверки и танцы.

— Сама все увидишь, — продолжал дразнить мой зеленый интриган. — Переодевайся и пойдем.

— Ну расскажи!

— Нет уж!

— Вредный жаб! — проворчала и отправилась за половину стены, отделявшую комнату от кухни. — Не подглядывай! — предупредила муженька.

— А одним глазком если? — донеслось из недостроенной прихожей.

— Если хочешь с этим глазком одним и остаться, то рискни, — бросила в ответ, снимая одежду. — Будешь орк — циклоп!

Я замерла, любуясь платьем. Подняла его — ткань была невесомой, словно сотканной из летнего ветра. Нырнула в него, и материя скользнула по коже, обнимая, лаская, покрывая мурашками. Прищурилась, как довольная кошка на солнцепеке. Прияяяяятно! А вот если бы Самайн так ладонями провел...

Я резко оборвала эту мысль, от которой бросило в непонятный, тягучий жар, что мигом захватил все тело. Дрожащими пальцами затянула кулиску под грудью, чтобы наряд красиво облегал верхнюю часть выпуклостей, приоткрывая декольте. Так, лучше думать о празднике.

Причесавшись, закрепила мамину брошку на платье и, сделав глубокий вдох, вышла к Самайну.

Тот стоял посреди нашей еще пахнущей смолой и свежей стружкой горницы, застыв, как дуб, в который ударила молния. Его широкие руки сжимались и разжимались, будто он не знал, куда их деть. Глаза сияли, напоминая расплавленный янтарь.

— Что скажешь? — спросила, смущенно краснея.

Может, стоило потуже завязки затянуть, чтобы не так много приоткрывать сверху? А то что-то орк туда смотрит и молчит. Не нравится ему, что ли? Так ведь сам подарок выбирал.

— Ну что, — его голос прозвучал хрипло. — Васильковое даже больше к глазам подходит.

Его взгляд все еще ночевал в области моего декольте. Осоловелый, как у мартовского кота. И чего он там такого углядел? Измазалась чем, что ли?

— Ты красивая, Чара, — добавил орк.

— Правда? — покрутилась, заставив подол взметнуться волной.

Он надулся колокольчиком, во все стороны раскрыл оборки, как диковинный цветочек. Я рассмеялась.

— Правда, — Самайн внезапно сделал вперед два широких шага и прижал меня к себе. — А пахнешь как трава после дождя.

Его голос был низким и бархатистым, чуть хрипловатым. И от этого сочетания мои ноги почему-то подкосились. Ни один мужчина никогда так не смотрел на меня. Так, словно я единственная девушка во всем мире!

Мое сердце заколотилось так, что, казалось, его стук слышно даже за стенами нашего почти достроенного жилища. Ладонь легла на щеку мужа. Она была горячей и немного колючей. Он всегда брился по утрам — просто ножом. Когда видела это, всегда сердце замирало. Но после обеда сквозь кожу все равно начинали проступать колкие щетинки. Они так забавно щекотали пальцы, что я улыбнулась.