Это звучало… невероятно.

— Но… они же были такими добрыми, — пробормотала я, скорее себе, чем ей.

— Видимость, родная, видимость! — вздохнула тётя Элизабет. — Под маской доброты порой прячется каменное сердце.

Ну да бог с ними, с упокоившимися. А я вот услышала, что ты здесь, совсем одна, в этом… — она оглядела покосившееся крыльцо и заросший крапивой палисадник с неприкрытым неодобрением, — … в этом милом захолустье осталась. И решила: надо ехать! Надо поддержать племянницу. Всё же кровь не водица.

Тут меня осенило.

— Тётя… а как вы узнали, где я? — спросила я, всматриваясь в её лицо.

Тётя Элизабет едва заметно замялась. Её взгляд на мгновение уплыл к облупленному забору, словно там мог прятаться ответ.

— Ох, милая, слухи, знаешь ли… — протянула она. — Они, как перекати-поле: катятся куда хотят, проникают, куда не ждёшь. Кто-то где-то услышал, кто-то передал… Я просто держала ухо востро. Искала родную кровиночку — и нашла!

— А зачем вы меня искали?

— Муж мой умер, — тихо сказала она и подняла глаза к небу, словно надеялась, что он услышит. — Я поехала в родительский дом с надеждой. Думала — может, кто-то из родных остался. Хоть кто-то. Но оказалось — только ты. Соседи рассказали. Про братьев никто ничего не знает. Следов нет. А твой адрес в столице удалось выведать… Там я и услышала, что ты теперь здесь, одна. И поняла — нельзя медлить.

Вроде всё сходилось.

Её рассказ был гладким, как отполированный речной камешек — и таким же непроницаемым. Где-то внутри меня шевельнулось смутное, едва уловимое подозрение… но прогнать пожилую женщину, которая появилась на пороге с таким теплом в голосе (пусть и с туманными объяснениями), я не могла. Совесть не позволила бы, даже если она трижды самозванка.

— Ну… — вздохнула я. — Добро пожаловать, тётя Элизабет. Только сразу предупреждаю: звать вас особенно некуда. Дом, как видите, требует вложений — не только души, но и лома с топором. Места мало, удобств ещё меньше.

— Пустяки, родная, пустяки! — бодро отмахнулась тётя Элизабет и, не колеблясь ни секунды, переступила порог, будто возвращалась в родные хоромы. Она оглядела прихожую: голые стены, просевший пол, пыльные паутинки в углах. — Ох, мило! — воскликнула она с неподдельным восторгом. — Настоящий уголок для вдохновения! Я ведь не привереда, Эмилия. Главное — крыша над головой и доброе сердце рядом. А уж обосноваться мы с тобой сумеем! Я рукодельница, и в порядок дом привести — для меня одно удовольствие!

С этими словами она сняла свой поношенный плащ и ловко повесила его на единственный гвоздь, торчащий из стены.

Я смотрела, как он покачивается в такт её шагам, и ощущала, как контроль над ситуацией — и без того зыбкий — окончательно ускользает из моих рук.

В животе громко заурчало. Голод, мучивший с самого утра, напомнил о себе самым убедительным способом.

— Тётя, — сказала я, стараясь вернуть разговор в более практичное русло, — прошу прощения, но я ужасно голодна. Со вчера почти ничего не ела. Вся моя скромная провизия — в телеге. Она стоит… — я кивнула в сторону забора, за которым виднелся угол повозки, — … возле дома соседа. Если мы перетаскаем всё сюда, я смогу хоть что-то сварганить.

— Возле соседа? — тётя Элизабет нахмурилась, но уже через мгновение её лицо просветлело. — Ну и отлично! Разомнём косточки! Пошли, родная, пошли. Голод не тётка, как говорится… Тётка здесь только я! — весело заявила она и захихикала своей шутке, явно довольная игрой слов.

Повозка, битком набитая узлами, мешками и ящиками, стояла у соседского крыльца, частично загромождая подход в дом. Я внутренне поморщилась. Мог бы хоть оставить поближе к моему дому. Ух, какой!

Мы едва подошли к задку телеги, и я только протянула руку к первому тюку, как дверь соседнего дома со скрипом распахнулась. На пороге появился Кристиан.

Он выглядел так, будто только что проглотил осиное гнездо. Светлые глаза метали искры, губы были сжаты в тонкую линию. Он держался за косяк, и почему-то мне показалось, что под этой напряжённой позой прячется усталость. Он был измотан — чем, неясно, но это ощущалось.

— Надеюсь, вы насладились тишиной, — процедил он. Голос у него был хрипловатый. — Потому что я — нет.

По спине пробежали знакомые иголки раздражения. Усталость, голод и внезапное вторжение тёти Элизабет истончили моё терпение до состояния рваной паутинки.

— Давно не виделись, сосед, — парировала я. — Кто же виноват, что мои вещи оказались у твоего порога⁈ Не знаешь? А что до тишины… Наверное, у тебя слишком большие уши — вот и кажется, что мы говорим громко.

Тётя Элизабет, стоявшая чуть в стороне, переводила взгляд то на меня, то на Кристиана. Глаза у неё округлились от любопытства — в них уже разгоралась искра интереса, как у зрителя перед началом спектакля.

Кристиан прищурился. Его взгляд на мгновение задержался на моём лице, а затем скользнул в сторону тёти.

— Это кто? — резко спросил он, кивнув на неё. — Подкрепление для осады моего дома?

— Моя тётя Элизабет, — отрезала я. — И мы как раз собираемся освободить твой драгоценный проход. Так что, если ты исчезнешь и перестанешь сыпать сарказмом, как птица над… — ну, ты понял — нам удастся справиться куда быстрее.

Тётя Элизабет вдруг шагнула вперёд, сложив руки на груди. Её лицо расплылось в самой что ни на есть доброжелательной улыбке.

— Ох, соседушка, не серчайте! — защебетала она. — Мы же не со зла, ей-богу! Племянница моя, Эмилия, только что въехала — сами понимаете, суматоха, неустройство… Как это бывает. Сейчас мигом всё приберём! И проход освободим, и шуметь не станем, не волнуйтесь, голубчик!

Говорила она так сладко, тепло и убедительно, что Кристиан, кажется, на секунду растерялся. Его взгляд метнулся с неё на меня, затем обратно. Ярость в глазах понемногу угасла, уступая место настороженному изумлению — он явно не ожидал столь дипломатичного вмешательства.

— Ладно, — буркнул он, отступая на шаг. Потом, немного понизив голос, добавил: — А вы ведь потом ещё и готовить будете? — Он почесал затылок, и в глубине светлых глаз вспыхнула мысль. — Помогу вам всё дотащить в дом, если… и меня накормите.

Я уже открыла рот, собираясь выразить всё, что думаю об этой «щедрой» сделке, но тётя Элизабет опередила:

— Непременно, соседушка, непременно! — воскликнула она с энтузиазмом, хватая ближайший узелок.

Кристиан фыркнул, развернулся и ушёл обратно в дом, громко хлопнув дверью.

Тётя Элизабет подмигнула мне, играючи.

— Хмурый тип, а? — с улыбкой пробурчала она. — Но ничего, милая, мы с ним поладим. Всех соседей приручала! А теперь давай таскать, — добавила она, хватая следующий узел. — Живот уже сводит от голода, глядя на все эти мешки! Надеюсь, у тебя там есть что-нибудь вкусненькое, кроме муки?

Через минуту Кристиан снова вышел — уже переодетый в тёмные штаны и клетчатую льняную рубашку. С этого момента дело завертелось с неимоверной скоростью.

— Святые угодники! — ахнула тётя и засеменила следом за мной. — Ребёночек!

Я выбежала на берег, спотыкаясь о корни. И увидела её.

Маленькая девочка. Лет пяти, не больше. Сидела она посреди крошечного, грубо сколоченного плотика из неочищенных брёвнышек, который прибило к камышам у самого берега. Плот был настолько мал, что казалось, одно неловкое движение — и девочка окажется в воде. Она поджала ножки, уткнувшись лицом в колени. Плечики отчаянно подрагивали. Светлые, растрёпанные волосы падали на грязное, промокшее платьице.

— Деточка! Голубушка! — завопила тётя Элизабет, останавливаясь и заламывая руки. — Кто тебя, сиротинушку, сюда принёс? Ох, горе-то какое!

Медленно, стараясь не делать резких движений, я приблизилась к девочке. Едва ступив в воду, почувствовала, как туфли намокают, и через мгновение обувь отозвалась смачным хлюпаньем.

— Девочка? — позвала я как можно мягче. — Милая? Ты как сюда попала?