Он застыл, словно налетел на невидимую стену. На одно мгновение его лицо потеряло всякое выражение, став абсолютно пустым, а потом окаменело. В наступившей тишине, казалось, замер даже воздух. А затем, так и не проронив ни слова, он резко развернулся и быстрым шагом направился в сторону дома.

Когда из-за деревьев показались крыши, злость снова вскипела.

— Я никуда не уеду! — бросила я ему в спину. — Это мой дом, и я останусь здесь! Как бы ни старался.

— Делай что хочешь! — рявкнул он в ответ, оборачиваясь. Его лицо в темноте было искажено гневом. — Но не говори, что я не предупреждал!

Я не ответила. Просто развернулась, дошла до своего крыльца и изо всех сил хлопнула дверью. Грохот эхом прокатился по ночной тишине, возводя между нами стену — высокую и, как мне тогда казалось, непреодолимую.

Я прижалась спиной к грубым, холодным доскам двери, тяжело дыша. Грохот всё ещё стоял в ушах. Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Снаружи — оглушительная тишина. Кристиан ушёл? Или всё ещё стоит там, в темноте, прожигая взглядом мою дверь?

Я с силой зажмурилась, пытаясь отогнать его образ — лицо, искажённое гневом, глаза, полные непонятной мне боли.

— Эмилия? Деточка, что стряслось?

Я вздрогнула и открыла глаза. В комнате при свете единственной свечи стояла тётя Элизабет, её лицо было встревоженным. Рядом топтался старик Герберт, а из-за его спины выглядывала сонная, напуганная Анжелика.

— Вы так кричали… — шёпотом добавила тётя.

— Ничего не случилось, — мой голос прозвучал резко и чуждо. Я оттолкнулась от двери и прошла вглубь комнаты. — Просто… устала. Трудный день на рынке.

Ложь была жалкой, и я видела по их лицам, что мне никто не верит.

— Тётя Миля, ты поссорилась с дядей Крисом? — тоненьким голоском спросила Анжелика, и в её глазах заблестели слёзы.

От этого простого вопроса мне стало ещё хуже.

— Мы не ссорились, солнышко, — я заставила себя улыбнуться, опускаясь перед ней на корточки. — Взрослые иногда громко разговаривают, когда не могут договориться.

— А мне домой надо.

Тётя Элизабет поджала губы, но промолчала. Она взяла девочку за руку и повела к Кристиану.

Я так и стояла посреди комнаты, чувствуя себя совершенно разбитой. Гнев уступил место ледяной, сосущей пустоте. Зачем я так? Зачем сравнила его с Альдорианом? Кристиан был другим. Колючим, невыносимым, но… другим. Он заступился за меня. Он искал меня в лесу. А я отплатила ему обвинениями.

Я подошла к окну и осторожно выглянула наружу. Двор был пуст. В доме напротив не горел свет. Он ушёл к себе, в своё одиночество, которого так жаждал.

«Это мой дом», — упрямо повторила я про себя, глядя в темноту. — «Я никуда не уеду. И справлюсь сама».

Слова должны были придать сил, но на вкус они были как пепел. Ведь я давно поняла, что «справляться самой» — это самое горькое и одинокое занятие на свете.

Кристиан

Грохот захлопнувшейся двери ударил по ушам и затих, оставив после себя звенящую пустоту. Я стоял один посреди двора. В ночном воздухе повис запах горькой полыни. Хотелось сорваться с места, выломать эту проклятую дверь и докричаться до неё, заставить понять…

Но что понять? Правду? Что я беглец, за которым по пятам идёт королевская ищейка? Что моё настоящее имя — проклятие, способное навлечь смерть на любого, кто окажется рядом?

Я сжал кулаки. Ярость поднялась изнутри. «Как мой бывший муж…» Её слова впились в память как занозы. Она сравнила меня с тем, кто её растоптал. Она видит во мне тирана, очередного мужчину, который пытается сломать её волю.

Упрямая и наивная.

Она не видит, что этот дом, эта уединённая долина — не убежище, а ловушка.

Рано или поздно сюда нагрянут те, от кого я бежал. И тогда её жалкий прилавок с травами, её хрупкий мирок с тётей и стариком-огородником сметут, как ураган сметает карточный домик. И её присутствие здесь только приближает этот час.

Я поднял голову и посмотрел на тёмное окно её дома. Там за тонкой стеной, она сейчас, наверное, плачет от злости и обиды. А я стою здесь, не в силах ни уйти, ни объясниться. Мы оба в ловушке.

Тяжело вздохнув, я развернулся и побрёл к своему одинокому крыльцу.

Утро после нашей ссоры было тихим. Слишком тихим. Я проснулась ещё до рассвета, когда дом спал, и сразу с головой ушла в работу. Это было моё спасение — ритуал, в котором не осталось места для обид и тревожных мыслей.

Я достала шкатулку с ледяными яблоками. Их холодная, глянцевая кожура, казалось, впитала в себя весь лунный свет здешних ночей. Рядом легли тёмные, бархатные ягоды Ригил и пучки других, более простых трав. На маленьком кухонном уголке, залитым первыми лучами солнца, началось моё таинство.

Я работала, подчиняясь не столько рецептам из старых книг, сколько внутреннему чутью. Пальцы сами знали, как аккуратно извлечь крошечную, почти ядовитую косточку из ледяной плоти яблока, как растереть ягоды в каменной ступке до получения густой, тёмно-синей пасты.

Моя тихая, почти неслышная магия — способность чувствовать душу растений, понимать их язык, соединять их силы в единое целое.

Скрипнула дверь. Я не обернулась, но спиной почувствовала его присутствие. Кристиан вошёл без стука, как делал это теперь всегда, и остановился на пороге. Воздух мгновенно наэлектризовался, стал плотным от невысказанных слов и воспоминаний обо всё, что было между нами в последние дни.

Я старательно делала вид, что полностью поглощена процессом, но чувствовала его взгляд на своих руках, на склонённой голове.

— Что, варишь приворотное зелье? — сказал он хрипло. — Или решила меня отравить, чтобы завладеть моим садом?

Я усмехнулась. В его словах не было прежней злой колкости.

— Если бы я хотела тебя отравить, Кристиан, — ответила я, тщательно отмеряя капли настоя, — ты бы уже лежал в своём саду под яблоней. Тихо и незаметно. А это, — я, наконец, обернулась, встретившись с ним взглядом, — лекарство.

Прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Его взгляд скользнул с моих рук на лицо, задержался на губах. Щёки вспыхнули жаром, и я тут же отвернулась к столу.

— Лекарство? — протянул он. — Смотри не перепутай дозировку. А то вместо исцеления получится вечный покой.

— Не волнуйся, — парировала я. — Для тебя я дозировку подберу идеально. Не видать тебе покоя как своих ушей. Кстати, завтрак на столе.

Он молча прошёл к столу, но я чувствовала его взгляд спиной.

Кристиан сел, но не притронулся к еде, а продолжал молча наблюдать, как я переливаю густую, тёмную жидкость в маленький флакон.

Воодушевлённая, после завтрака, я отправилась в Асмиру. В корзинке, укрытые чистой тканью, лежали три маленьких флакона с тёмно-синим эликсиром и аккуратные мешочки с другими сборами. Сегодня я чувствовала себя настоящей целительницей, несущей людям помощь.

Прилавок номер сорок семь сиротливо поджидал меня на отшибе. Я с энтузиазмом протёрла доски, красиво разложила свой товар: флаконы — в центре, как драгоценности, вокруг — мешочки с травами, перевязанные бечёвкой. Я даже поставила в глиняный стаканчик букетик полевых цветов.

Сначала люди проходили мимо, с любопытством поглядывая на мой скромный уголок. Но вот ко мне подошла молодая женщина с усталыми глазами.

— Скажите, а у вас есть что-нибудь для сна? — тихо спросила она. — Матушка совсем перестала спать по ночам, всё ворочается, охает. И мне спать не даёт.

— Конечно, — я с готовностью улыбнулась. — Вот, посмотрите. Это сбор из ромашки, мелиссы и цветков вереска. Ромашка успокоит тело, мелисса прогонит дурные мысли, а вереск, — я поднесла к её носу открытый мешочек, — подарит глубокие и светлые сны. Заварите ей чашку перед сном и увидите, как она уснёт, словно дитя. А заодно и себе.

Я говорила с увлечением, передавая ей свою любовь к травам, уверенность в их силе. Женщина слушала, и её недоверие постепенно таяло. Она взяла мешочек.