К калитке подъехал молочник — румяный детина с пышными усами. Я сделала шаг навстречу, радуясь возможности прервать разговор с Кристианом. Ясно же, что он закончился бы руганью.

— Эй, красавица! — молочник легко спрыгнул с повозки, держа в руках глиняный кувшин. — Как поживаете? Хозяйство обустраиваете? Вот, привёз вам, как с вашей тётушкой договаривались.

— Спасибо, — я взяла прохладный кувшин. — Как раз кстати.

— Да уж, кстати, — он отёр лоб, оглядывая двор. — У вас тут народу всё больше. Могу увеличить заказ для вас. А домик, смотрю, почище стал. Молодцы.

— Стараемся, — улыбнулась я.

Молочник понизил голос, и его добродушное лицо стало серьёзным.

— А кстати, слышали новость? — начал он. — В Асмире одну шарлатанку разоблачили. Травницу, якобы. Эмилией, кажется, зовут. Говорят, она зелья опасные продаёт и людям головы морочит. В гильдии уже на ухо наступили, чтобы её товар не принимали. Вот ведь, а? Под личиной доброй травницы такая гадость скрывается.

У меня похолодели пальцы, сжимающие кувшин. Воздух будто выкачали из лёгких. Я почувствовала, как Кристиан замер рядом.

— Эмилия? — переспросила я, стараясь, — Вы уверены?

— Точно! Эмилия! — уверенно кивнул молочник. — Все в городе только об этом и говорят. Вы уж будьте осторожнее, коли такие по округе шляются. Мало ли что.

Он пожелал всего хорошего, забрал монеты и, насвистывая, укатил дальше.

А я так и стояла, глядя ему вслед. В ушах звенело. Единственное объяснение происходящего — Элвин Малбрук. Мстительный гадёныш. Это дело его рук. Решил уничтожить мою репутацию, прежде чем она вообще появилась.

— Ну что, — раздался рядом ядовито-спокойный голос Кристиана. — Поздравляю. Ты знаменита.

Я медленно повернулась к нему. На его лице застыла сложная гримаса — нечто среднее между сочувствием и искренним раздражением.

— Я ничего не делала, — тихо сказала я. — Это наговоры…

Кристиан резко провёл рукой по волосам.

— Ты вообще думала, во что ввязываешься со своими светлыми планами? — он понизил голос. — Как бы королевские службы не приехали с расспросами.

От его слов стало больнее, чем от сплетен Малбрука.

— Тебе-то что? — спросила я с вызовом. — Не к тебе ведь приедут. Заперся в своём доме и каждого шороха боишься.

Кристиан посмотрел как-то странно, но отвечать не стал.

— Я думала, что пытаюсь выжить, — прошептала я, сжимая кувшин так, что пальцы побелели. — Да ладно… Прости, что потревожила твой священный покой.

Я развернулась и, не сказав больше ни слова, зашла в дом, оставив его одного во дворе.

Кристиан

День выдался на редкость спокойным. Солнце пригревало спину сквозь тонкую рубаху, а ветер с реки, шелестя листвой в кронах яблонь, разгонял надоедливую мошкару. Воздух был густым и сладким — пахло влажной землёй и яблоками.

Всё, как всегда. Если бы не одно «но»: людей стало слишком много.

Я неспешно обходил сад, дерево за деревом: подрезал лишнее, подвязывал гнущиеся под тяжестью плодов побеги, проверял мох у корней. Руки выполняли привычную работу, позволяя мыслям уплывать прочь.

У самого забора возилась Анжелика. На утоптанной земле она старательно складывала замок из палок и камней, что-то негромко бормоча своим воображаемым жителям. Тишину нарушали лишь её болтовня, отдалённый крик лесной птицы, да скрип колёс тачки, в которую я складывал обрезки.

Пожалуй, Анжелику я мог бы ещё оставить.

Что касается остальных…

Мысли невольно возвращались к Эмилии. Зачем я впустил её в свою жизнь? Сначала появилась она одна — упрямая, с видом побитого, но не сдающегося бульдога. Потом возникла её тётка, суетливая, с пронзительными глазами, от которых, казалось, ничего не скроешь. Затем в наши края забрёл старик-огородник… Целый табор постепенно расселился в соседнем доме, нарушая привычную тишину.

И главной ошибкой стала та сделка. Яблоки в обмен на её стряпню. Достаточно было одного сырного пирога, исходящему из её кухни, чтобы я отдал половину сада. Готовила Эмилия божественно. Да и тётка не отставала. Вот и повёлся, как последний простак, на тарелку похлёбки и каплю душевного тепла.

А ведь раньше всё было просто: тишина, предсказуемость, одиночество. Никаких чужих глаз, ненужных вопросов, навязчивых разговоров. Теперь же я ловил себя на том, что к вечеру прислушиваюсь к доносящемуся из-за стены гулу голосов, взрывам смеха. И хуже всего было осознавать, что это начало мне нравиться.

Надо остановить это. Пока не поздно. Пока я ещё не забыл, зачем сюда приехал и почему должен быть один.

Можно подыскать другой дом на окраине Асмиры. Старый, но крепкий. Предложить им обмен — сказать, что он куплен давно, но простаивает. Яблоки я ещё какое-то время буду привозить… Главное — отселить. Отдалить.

Нет… Нельзя. Нельзя будет привозить ей яблоки. Видеть её каждый раз. Чувствовать это дурацкое, предательское тепло, когда она хмурится и сверкает глазами. Она меня уже сейчас превратила в размякший кисель.

А всё дело лишь в том, что у меня давно не было женщины.

Значит, надо зарубить это на корню. Перестать видеться. Раз и навсегда. Сегодня же вечером и поговорю.

И тут меня ударило и волной боли отбросило на траву. Сначала — резкий толчок в висках, потом — ледяной укол страха, пробирающий до костей. И наконец — оглушительный удар в самое основание черепа, от которого тело налилось свинцом. Я попытался дотянуться до тачки, подняться на ноги, но земля раз за разом уходила из-под ног. В ушах зашипело, а перед глазами вспыхнул ослепительный белый свет.

Я скрючился на траве, чувствуя, как её холодная сырость проникает сквозь одежду. Сознание медленно уплывало, а судороги сводили мышцы. След эльфийского яда... Проклятый гарпун снова напоминал о себе.

Сквозь нарастающий шум в ушах я услышал испуганный вздох и быстрые, лёгкие шаги.

— Дядя Крис? — тонкий голосок Анжелики прозвучал совсем рядом. — Ты спишь?

Она коснулась моего плеча, потом дёрнула за руку, и её пальчики сразу отпрянули, наткнувшись на липкий холодный пот.

— Вставай! — в её голосе уже дрожали слёзы. — Просыпайся же!

Я не мог ответить. Только стискивал зубы, чтобы не закричать. Она трясла меня, и каждый её отчаянный рывок отзывался в теле новым приступом боли. Но вдруг она замерла. Прерывистый вздох, всхлип — и быстрые удаляющиеся шаги.

А через минуту я услышал сдержанное, знакомое дыхание и лёгкое шуршание платья.

— Кристиан?! — голос Эмилии.

Она опустилась на колени рядом со мной, её пальцы уверенно отодвинули мокрые волосы со лба, нащупали пульс на шее.

— Что случилось?

Я смог лишь выдавить невнятный хрип. Боль накатила новой, ещё более свирепой волной. Всё, чего я хотел в тот момент — чтобы она ушла. Чтобы никто не видел меня таким — беспомощным, сведённым судорогой. Никто!

— Молчи. Не двигайся, — её голос оставался удивительно спокойным и твёрдым. — Анжелика! Быстро в дом! Принеси корзинку, что у моей кровати, и кувшин воды!

Шаги девочки затихли вдали. Эмилия наклонилась ко мне ближе, заслонив собой солнце. От неё пахло тёплым хлебом, мятой и сушёными травами.

— Держись, — тихо сказала она, положив тёплую ладонь мне на грудь. — Сейчас мы справимся с твоей болью.

Эмилия

Кристиан лежал на боку в неестественной позе, словно пытался укрыться от невидимого врага. Тело его била мелкая, непрерывная дрожь, сотрясавшая каждую мышцу. Ладони, прижатые к вискам, побелели от напряжения, сухожилия на тыльной стороне руки резко выступили. На лбу выступил густой пот: ледяные капли, катились по вискам и впитывались в тёмные волосы. Лицо Кристиана стало землисто-серым, кожа натянулась и будто истончилась от страдания.

Я никогда не видела его таким — абсолютно сломленным, лишённым всякой защиты. Даже в тот первый день, когда он стоял на пороге — голый, с рыбой в руке, — в нём ощущалась дикая, звериная сила. Теперь от той силы не осталось и следа.