Я наложила на лоб мальчика прохладную примочку из мяты и подорожника, чтобы окончательно сбить остатки жара, и оставила Лире несколько мешочков с травами и строгие указания.

— Заваривайте это три раза в день. И давайте пить как можно больше чистой воды. Кризис миновал, но организму нужно восстановиться и окончательно победить яд.

Лира, всё ещё не веря своему счастью, кивала, не в силах вымолвить ни слова. Она бросилась к своему комоду, достала маленький, туго набитый кошелёк и попыталась вложить его мне в руку.

— Возьмите… это всё, что у меня есть. Возьмите всё!

— Мне не нужно всё, — мягко ответила я, возвращая ей кошелёк. Я возьму лишь пару медяков. Только чтобы купить ещё корзинки. Кажется, этот город и правда нуждается в моей помощи.

Когда мы с Кристианом вышли на улицу, нас встретила небольшая толпа. Соседи, привлечённые сначала приездом телеги, а потом тревожным ожиданием, сбились в кучку у ворот. В их глазах читался немой вопрос.

Лира, рыдая от счастья, выбежала следом за нами.

— Она спасла его! — громко, на всю улицу, воскликнула она, указывая на меня. — Мой Томас будет жить! Лекари отказались, а она… она сотворила чудо!

По толпе прошёл изумлённый гул. Люди смотрели на меня уже не с подозрением, а с благоговением и уважением.

Новость о том, что новая травница с окраины смогла сделать то, что оказалось не под силу магам из гильдии, огненной искрой полетела от дома к дому по вечерним улочкам Асмиры.

Слух о чудесном исцелении сына Лиры разнёсся по округе с быстротой лесного пожара. Уже на следующее утро у нашего дома выстроилась небольшая очередь — человек восемь, может, десять. Люди приходили с простыми, но мучительными бедами. Пожилая женщина жаловалась на ноющую спину, которая не давала ей спать по ночам. Молодой плотник просил совета от кашля, мучившего его неделями и мешавшего работать. Мать с ребёнком на руках робко спрашивала о средстве от колик.

Я с радостью помогала каждому, чувствуя, как моё призвание наконец-то обретает смысл. Сердце моё пело, когда я видела благодарность в их глазах, слышала искренние слова признательности. Тётя Элизабет хлопотала рядом, разливая травяной чай для ожидающих, и даже её вечное ворчание сменилось довольным бормотанием. Герберт сидел на крыльце, попыхивая трубкой, и следил за порядком в очереди своим негромким авторитетом.

Но однажды в полдень, когда солнце достигло зенита и жара стала особенно ощутимой, идиллия была нарушена. Ко мне подошёл подмастерье, которому я накануне дала мяту для храбрости перед трудным разговором с мастером. Теперь его лицо выражало не благодарность, а глубокую тревогу. Руками он нервно теребил край потёртой шляпы.

— Моя жена… она спала всю ночь, впервые за много месяцев, спасибо вам, — торопливо заговорил он. — Ваш настой помог ей наконец-то отдохнуть. Но утром проснулась и жалуется на странный озноб, хотя в доме тепло. И говорит, что видит голубые искорки перед глазами, словно светлячков в полумраке. Пальцы у неё холодные как лёд. Что это с ней? Я боюсь…

Голос его дрогнул на последних словах, и я увидела настоящий страх в его глазах.

Я похолодела. Побочный эффект. Ничего по-настоящему опасного, я это точно знала — просто слишком сильная доза успокаивающих трав дала о себе знать, нарушив баланс энергий в её теле. Пройдёт само к вечеру. Но для моей только что рождённой репутации, хрупкой, как первый весенний лёд, это могло стать приговором.

— Ох, беда-то какая! — запричитала тётя Элизабет, когда посетители ушли. — Я же говорила! Теперь снова пойдут слухи, что ты людей травишь! Вспомнят старые сплетни, и всё, конец твоему травничеству!

Она всплеснула руками. Я уже открыла рот, чтобы успокоить её, объяснить, что произошло, но тут со своего крыльца неторопливо спустился Кристиан.

Он подошёл к нам с таким видом, будто давно наблюдал за происходящим, смерил обеспокоенную тётю тяжёлым, изучающим взглядом и обратился ко мне. В его тёмных глазах читалось не осуждение, а скорее профессиональный интерес.

— Твои лекарства работают, я это вижу по результатам. Но они слишком сильные для обычных людей. Сырые, неотшлифованные, — прагматично заключил он, и в его голосе не было и тени злорадства или насмешки. — Ты лечишь огонь льдом, гасишь жар холодом, но оставляешь после себя иней, который жжёт по-своему. Тебе нужен баланс, гармония противоположностей.

Он был абсолютно прав. Мой интуитивный дар, моё чутьё и магическое видение нуждались в точности, в измерении, в той самой науке, которую я так и не успела одолеть. А значит, придётся это сделать.

Моя маленькая кухня быстро превратилась в настоящую лабораторию. Я выложила на стол все свои записи — исписанные неровным почерком странички, травы в мешочках и глиняных горшочках, оставшиеся три ледяных яблока. Пыталась понять, где именно ошиблась, в какой момент мой расчёт дал сбой.

Кристиан прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за моими лихорадочными попытками разобраться в собственной системе. Наблюдал не с превосходством, а с любопытством учёного, изучающего незнакомое явление.

— Почему именно этот корень? — наконец спросил он, кивнув на пучок валерианы, чей резкий запах наполнял комнату.

— Он успокаивает учащённое сердцебиение, снимает тревогу и напряжение, помогает расслабить мышцы… — начала я перечислять привычные свойства. — Он холодный по своей природе. Как и ромашка, которую я добавила. И мелисса тоже несёт прохладу. — и тут меня осенило. — Я смешиваю холод с холодом, усиливаю одно и то же качество троекратно. Что будет, если добавить что-то тёплое — мёд, чтобы смягчить это? Или пряность, чтобы уравновесить?

В голове рождалось решение.

— Пыльца Ригил, — прошептала я, — И капля дикого мёда! Они согреют сбор, сбалансируют его избыточный холод, не умаляя целебной силы, а лишь направляя её правильно!

Кристиан выскочил из дома, а через несколько минут вернулся. Он молча подал мне баночку с янтарным мёдом, пахнущим летними лугами, а я осторожно, почти благоговейно добавила в белый порошок золотистую пыльцу, которую собрала в горах.

Ближе к вечеру, когда я как раз переливала усовершенствованный настой в новый стеклянный флакон с притёртой пробкой, на пыльной дороге показался Элвин Малбрук. Его грузная фигура отбрасывала длинную тень, а лицо было искажено злобой и каким-то болезненным торжеством. Он небрежно швырнул к моим ногам единственное письмо — белый конверт упал прямо в придорожную пыль — и, не сказав ни слова, даже не удостоив меня взглядом, пошёл прочь, нарочито громко топая.

Кристиан как раз вышел на крыльцо с кружкой воды, и я увидела, как его кулаки мгновенно сжались при виде наглой спины почтальона. Челюсть его напряглась, и на мгновение мне показалось, что он сейчас догонит Элвина. Но этого не случилось.

Я с замиранием сердца подняла письмо, стряхнула с него пыль. Конверт был простой, без печатей и гербов. Наверное, очередная анонимная жалоба или угроза от гильдии, подумала я с тоской. Руки слегка дрожали, когда я осторожно вскрывала его, готовясь к худшему.

Внутри лежал сложенный вдвое листок дешёвой бумаги. Несколько строк, выведенных простым, неуверенным почерком человека, который редко пишет.

«Уважаемая травница Эмилия. Спасибо вам за жизнь моего сына. Мы никогда этого не забудем, пока живы будем. Пусть боги хранят вас и посылают вам только добро. С благодарностью и уважением, Лира».

Между строчками лежал маленький, бережно засушенный полевой цветок — простой синий василёк, но для меня он был прекраснее любой редкой орхидеи.

Стоя посреди двора, я снова и снова перечитывала эти простые, тёплые, такие искренние слова. Слёзы катились сами, без спроса, как будто знали, что им положено быть именно сейчас.

— Эй, соседка! — донёсся голос из-за кустов.

Я вздрогнула, вытерла щёки и обернулась.

— Чего тебе, сосед?

Он стоял, прислонившись к калитке, с тем самым видом, будто всё знает лучше всех.