Они остановились у моего прилавка, тщетно пытаясь укрыться под крошечным навесом. Ветер тут же швырнул им в лица пригоршню ледяных брызг.

Старик закашлялся, сотрясаясь всем телом и пытаясь прикрыть спину от сквозняка. Молодая мать, вся синяя от холода, ещё плотнее закутала ребёнка, который начал жалобно хныкать. Они мокли. Мокли, пока ждали меня.

Это было непрофессионально. И даже унизительно. Я — целительница, мастер Эмилия Скай, — и я заставляю больных людей стоять под ледяным ливнем, потому что у меня нет даже четырёх стен и крыши, чтобы их принять. Моя «Мастерская» была всего лишь мокрым столом на продуваемом всеми ветрами углу.

— Простите, — торопливо пробормотала я, отсчитывая старику капли настоя. — Вам нельзя так на холоде…

— Ничего, дочка, — просипел он, пряча флакон за пазуху. — За таким лекарством и в метель постоишь.

Я грустно улыбнулась.

Поспешно протянула женщине мазь для малыша, отсчитав сдачи больше положенного. Размена не нашлось, да и неважно — лишь бы они скорее оказались в тепле.

Когда они скрылись в серой пелене, я осталась одна посреди пустеющего рынка. Хватит. Хватит изображать из себя нищенку с лотком. Я уже зарабатываю достаточно.

Я заслуживаю большего.

Мои клиенты заслуживают большего.

Я вернулась домой злая, промокшая до последней нитки. Элеонора и Герберт сидели у печи, играя с Анжеликой в кости. Увидев меня, они замерли.

— Ты вся синяя, деточка! — ахнула Элеонора, бросаясь ко мне с сухим полотенцем. — Что стряслось?

— Я больше не буду торговать на рынке, — отрезала я, бросая мокрую, тяжёлую корзину на пол. Вода с неё тут же натекла лужей.

Герберт поднял голову от игры.

— Что так, Эмилия? Опять этот почтальон досаждал?

— Нет. Погода. Мои клиенты сегодня стояли под дождём. Старик кашлял, младенец плакал. Я не могу так работать. — Я посмотрела на них, переводя дыхание. Решение уже созрело, твёрдое и холодное, как ветер за окном. — Нам нужно настоящее помещение. Лавка. С крышей, дверью и печкой. Уж там я развернусь. И тогда к следующему лету и дом расширим.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только треском поленьев. Я знала, о чём они думают. Деньги.

— Милая, — мягко начала Элеонора, — но аренда лавки с крышей в Асмире… Это же целое состояние. Мы не потянем.

— Я потяну, — я достала из кармана передника туго набитый кожаный кошель и с глухим стуком опустила его на стол. — Я хорошо торговала последние недели. Немного накопила. Но на первый взнос и аренду хватит.

Герберт хмыкнул, отложил игру и молча потянулся к своему походному мешку. Порывшись там, он выудил несколько золотых монет и положил их рядом с моим кошелём.

— И не смотри так, — буркнул он, перехватив мой удивлённый взгляд. — Не переживай, это не награбленное. Честно заработал в соседнем городе, пока странствовал.

Элеонора, глядя на него, тоже засуетилась. Она полезла в недра своей дорожной сумки и дрожащими пальцами извлекла оттуда свёрнутый платок. Развернула — внутри тускло блеснули золотые украшения. Всё, что скопила за долгую жизнь.

Мне стало ужасно неловко. Горло перехватило, и я попыталась отодвинуть их сокровища обратно:

— Ну что вы… Оставьте себе, я не могу…

Но старики были непреклонны.

— Так будет правильно, — мягко, но настойчиво остановила меня Элеонора, накрыв мою ладонь своей. — Мы живём вместе, Эмилия. Значит, и хозяйство поднимать будем вместе.

Герберт задумчиво почесал подбородок.

— Найти помещение — вот беда. Всё хорошее давно занято гильдией.

— А ведь есть одно! — Элеонора вдруг хлопнула себя по коленям, её глаза загорелись. — Герберт, помнишь, мы мимо шли на прошлой неделе? Старая пекарня у Южных ворот! Та, с выцветшей вывеской «Сдоба»!

— Точно, — кивнул Герберт. — Она уже год пустует.

— Хозяин, говорят, в столицу уехал, — затараторила Элеонора, — а управляющий сдаёт её за гроши, лишь бы налоги отбить. Она, конечно, убитая, но…

— В ней есть печь, — закончил за неё Герберт, и его глаза блеснули. — Большая, каменная. Для твоих отваров и сушки трав — в самый раз. И комната наверху.

Я кивнула. Решение было принято.

— Завтра с утра идём в Асмиру. Смотреть пекарню.

Я подошла к окну. Дождь всё ещё стучал по стеклу. Где-то там, в своём сухом, тёплом, одиноком доме сидел Кристиан. Я вздохнула.

А потом представила, как вхожу в свою лавку, как зажигаю огонь в своей печи, как принимаю клиентов в тепле. Я так много смогу там сделать! И не придётся травы таскать туда-сюда. А ещё можно осматривать несложных пациентов в той комнатке над будущей мастерской. Или даже… пригласить настоящего врача…

Старая пекарня оказалась именно такой, какой её описывала Элеонора — убитой. Но она была нашей.

Мы втроём — я, Герберт и Элеонора — три дня подряд приходили в Асмиру с рассветом. Отмывали со стен копоть, отскребали с пола въевшуюся муку и выносили горы мусора. Герберт, несмотря на свой возраст, оказался на удивление крепким: он починил расшатанные ступени и заменил сгнившие доски на крыльце. Элеонора замазала щели в стенах и начистила до блеска единственное уцелевшее окно витрины.

Но на третий день мы упёрлись в проблему. Главная потолочная балка, державшая крышу над торговым залом, просела. Она была тяжёлой, пропитанной влагой и, казалось, вот-вот рухнет нам на головы. Втроём мы никак не могли её поднять и закрепить.

— Тут подпорка нужна, — прокряхтел Герберт, тщетно пытаясь сдвинуть балку рычагом. — И мужская сила. Не одна, а две. — Мы не можем нанять работников, — устало сказала я, вытирая пот со лба. — У нас не осталось денег.

Вечером мы уходили из лавки в полном унынии. Балка казалась приговором. Без её починки открываться было нельзя. Я чувствовала себя разбитой. Неужели всё зря?

На следующее утро я пришла в лавку одна, решив попробовать что-то придумать в тишине.

Толкнула дверь. И замерла на пороге.

Балка стояла на месте. Она была идеально выровнена и закреплена новыми, мощными железными скобами, которых вчера здесь не было.

Я медленно прошла в комнату, чувствуя, как сердце сжимается от странного предчувствия. В углу у стены аккуратной стопкой лежали гладко оструганные сосновые доски. Десять штук — я пересчитала дважды, не веря своим глазам. Ровно столько, сколько мне нужно было для полок и прилавка. Ни больше, ни меньше.

Доски, которые я не покупала. Которые пока не могла себе позволить.

От них тянуло свежей смолой — терпкой, горьковатой. Но был и другой запах, едва уловимый, спрятанный под ароматом дерева. Холодный, чистый. Запах ледяных яблок из его сада.

Кристиан был здесь. Ночью. Пока я спала дома, ничего не подозревая.

Я провела ладонью по гладкой поверхности верхней доски — ни единой занозы, ни шероховатости. Идеальная работа. Дерево было ещё чуть тёплым, словно хранило тепло его рук и инструментов. Он приходил сюда как вор, как призрак — тихо проник в мою лавку через заднюю дверь и молча сделал работу, которую я откладывала на потом.

На полу — ни стружки, ни опилок. Он даже подмёл за собой.

Но почему втихаря? Почему как преступник в ночи? Неужели нельзя было прийти днём, открыто постучать в дверь и просто предложить помощь? Ох уж этот упрямец Кристиан со своей гордостью и нелепыми принципами!

— Ненавижу, — прошипела я в пустоту чистого, пахнущего свежим деревом зала.

И это было неправдой. Такой очевидной, что даже стены, казалось, не поверили.

На самом деле я испытывала жгучую благодарность, которая комом стояла в горле. А ещё... я очень по нему скучала. По его неспешным разговорам за утренним столом, по колкостям. По тому, как он хмурил брови, глядя на меня. И даже — особенно — по его ворчанию, которое на самом деле скрывало заботу.

Я прижала ладонь к гладкой доске, словно через неё можно было дотронуться до него.

Потом резко отдёрнула руку. Схватила молоток — тяжёлый, с потёртой рукояткой — и один из кривых гвоздей, которые принёс Герберт. Взяла доску, приставила её к стене, прижала плечом. И со всей силы ударила молотком.