— Я возьму, — решительно сказала она. — Спасибо вам.

Эта продажа словно прорвала невидимую плотину. Вскоре подошёл пожилой мужчина, жалуясь на боль в коленях. Я продала ему мазь на основе зверобоя, подробно объяснив, как втирать её на ночь. Потом прибежал взволнованный подмастерье, которому завтра предстоял важный экзамен в гильдии. Ему я дала щепотку сушёной мяты, посоветовав пожевать её перед самым испытанием — она проясняет ум и придаёт уверенности.

Люди подходили, спрашивали, делились своими бедами, и я с радостью помогала каждому, кому могла. День пролетел незаметно в этой приятной суете. Когда солнце начало клониться к закату, я с удивлением обнаружила, что мои корзинки почти пусты, а в кошельке приятно позвякивает горсть медяков.

Я собирала остатки товара, чувствуя приятную усталость. Сердце пело. У меня получилось! Люди поверили мне, несмотря на все слухи. Я посмотрела на пустые места, где ещё утром лежали горы мешочков, и улыбнулась.

«Нужно снова идти в Лес Ночного Шороха», — с удовлетворением подумала я. — «Запасы нужно пополнять».

И эта мысль уже не пугала, а, наоборот, наполняла радостным предвкушением.

Домой я возвращалась с чувством приятной усталости. Ноги гудели после долгого дня, проведённого стоя за прилавком, но на душе было легко и светло.

Солнце уже коснулось верхушек дальних деревьев, ярко окрасив небо, когда впереди показался наш дом. Я улыбнулась, заметив дым из трубы: тётя Элизабет, должно быть, уже готовила ужин.

Но когда я приблизилась, разглядела на крыльце незнакомый силуэт. Это была не тётя. Какая-то женщина сидела на верхней ступеньке, сгорбившись и обхватив голову руками. Её плечи вздрагивали.

Сердце тревожно ёкнуло. Я ускорила шаг.

Женщина резко подняла голову. Её лицо, бледное и заплаканное было мне незнакомо. Она смотрела на меня с отчаянной, почти безумной надеждой.

Не дожидаясь, пока я подойду, она вскочила и, спотыкаясь, бросилась мне навстречу.

— Вы… вы травница Эмилия? — выдохнула она, хватая меня за руки. Её пальцы были ледяными.

— Да, это я, — растерянно ответила я.

В глазах женщины блеснули слёзы облегчения. Она рухнула передо мной на колени, вцепившись в подол моего платья.

— Помогите! Умоляю вас, помогите!

Я и осторожно коснулась ледяных рук женщины, пытаясь её успокоить.

— Встаньте, пожалуйста. Расскажите, что случилось.

— Мой сын… Томас… — всхлипывала она, поднимаясь с земли. — Он горит. Совсем сгорает от лихорадки. Лекари из Асмиры… они приходили. Давали свои порошки. Маги читали заклинания… Ничего не помогает! Они сказали… сказали, что больше ничего не могут сделать.

Из дома, привлечённые шумом, вышли тётя Элизабет и старик Герберт. На их лицах — тревога.

— А я сегодня на рынке была, — продолжала женщина, её голос срывался. — Услышала, как одна торговка рассказывала про вас. Сказала, вы… вы чудеса творите. Вы моя последняя надежда!

Последняя надежда… Одно дело — продавать на рынке успокаивающие сборы, и совсем другое — спасать ребёнка, от которого отказались лучшие целители города. Страх ледяной змейкой скользнул под кожу. А что, если я не справлюсь? Если моих знаний не хватит?

Но, взглянув в полные слёз и мольбы глаза матери, я поняла, что не могу отказать.

— Я посмотрю, что можно сделать, — твёрдо сказала я. — Только соберусь.

Я бросилась в дом.

Лихорадочно скидывала в сумку всё, что могло понадобиться: флаконы с новым эликсиром, мешочки с мятой и высушенными ягодами Ригил, чистые бинты, ступку и пестик. Мысли работали чётко и быстро, отсекая все сомнения.

Когда я выскочила на крыльцо, готовая уходить, то увидела картину, заставившую меня замереть. Кристиан, который, должно быть, слышал весь наш разговор со своего крыльца, молча выводил из сарая свою невысокую, но крепкую лошадь и запрягал её в небольшую телегу. Он не задал ни единого вопроса, не бросил ни одного саркастического замечания. Он просто действовал — быстро, решительно и уверенно.

Я глубоко вздохнула, крепче сжала ручку корзинки и шагнула навстречу неизвестности.

Телега неслась по темнеющей лесной дороге, подпрыгивая на корнях и ухабах. Я крепко вцепилась в борт, чтобы не вылететь, и прижала к себе корзинку, как самое ценное сокровище. Ветер бил в лицо, трепал волосы и, казалось, выдувал из головы все лишние мысли, оставляя лишь звенящую сосредоточенность.

— Как вас зовут? — крикнула я женщине, которая сжалась в углу телеги.

— Лира.

— Лира, мне нужно знать всё. Когда началась лихорадка?

— Три дня назад, — всхлипнула она. — Сначала просто был горячим, отказывался от еды…

— Была ли сыпь? Рвота?

— Нет, ничего такого… Просто жар. Страшный жар, который ничем не сбить. Он… он как будто горит изнутри.

Я лихорадочно перебирала в уме всё, что знала. Симптомы не походили ни на одну известную мне болезнь.

— Он ел что-нибудь необычное? Может, гулял у болот или в самой чаще леса?

— Нет, — покачала головой Лира. — Он всегда играет у нас во дворе. Разве что… два дня назад прибежал с реки и хвастался, что нашёл красивый светящийся камешек.

Светящийся камешек. Возможно, это важная деталь.

Телега резко вильнула, объезжая поваленное дерево.

Впереди сквозь частокол деревьев, наконец-то показались далёкие огни Асмиры. Мы почти приехали. Теперь всё зависело только от меня и от везения — всё-таки я не доктор.

Кристиан затормозил у небольшого, но симпатичного домика на окраине. Мы вбежали внутрь. В комнате было жарко, как в печи, и пахло болезнью — тяжёлый, кисловатый запах, который я узнала бы из тысячи. На кровати в углу метался маленький мальчик. Его щёки пылали неестественным румянцем, светлые волосы прилипли к потному лбу, а дыхание было коротким и прерывистым.

Я опустилась на край кровати и осторожно коснулась его лба. Кожа была обжигающе горячей. Внутренний огонь пожирал ребёнка изнутри.

Но это точно не простуда. Что, если тот светящийся камешек — яд? Такие частенько разбрасывали против магических крысок, что уничтожали целые урожаи, только прикоснувшись хвостиком к одному зёрнышку, выпавшему из мешка. Но разве доктор этого не понял? Может, и понял. Но ведь в традиционной медицине средств против этой отравы нет.

А я, возможно, смогу помочь.

Лира замерла у изножья кровати, прижав руки к губам, её глаза были полны ужаса и надежды.

Я быстро достала из сумки флакон с тёмно-синим эликсиром. Мои руки действовали уверенно, хотя сердце бешено колотилось. Это был риск. Огромный риск. Я никогда не проверяла это лекарство на ком-то, кроме Кристиана, и уж тем более на ребёнке. Но другого выхода не было.

— Лира, — я обернулась к матери. — Это очень сильное средство. Оно сделано на основе яда из косточек ледяных яблок. Я верю, что оно поможет сбить жар, но я должна вас предупредить…

— Делайте всё, что нужно, — прошептала она, её лицо было мокрым от слёз. — Пожалуйста, попробуйте его спасти. Другого лекарства всё равно нет — доктор испробовал всё.

Я кивнула. Набрав в пипетку всего одну тёмную каплю, я осторожно приоткрыла мальчику рот и капнула эликсир ему на язык.

Наступила мучительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Томаса. Секунды тянулись как часы. Я не сводила с мальчика глаз, прислушиваясь к каждому его вздоху. Ничего. Никаких изменений. Сердце ухнуло в ледяную пропасть. Неужели я ошиблась?

И вдруг сначала едва заметно, а потом всё отчётливее — густой, нездоровый румянец на его щеках начал бледнеть, уступая место нормальному цвету кожи. Дыхание, до этого рваное и короткое, стало глубже и ровнее. На лбу, висках и шее выступили крошечные капельки пота — верный признак того, что жар отступает.

Мальчик перестал метаться. Он глубоко, протяжно вздохнул и впервые за много дней погрузился в спокойный, целительный сон.

Лира беззвучно опустилась на колени, закрыв лицо руками. А я почувствовала, как ноги подкашиваются от пережитого напряжения. Я справилась. Мой рискованный эксперимент увенчался успехом.