— Кто... — я с трудом протолкнула слова сквозь ком в горле, — ...такая Элеонора?

Кружка выскользнула из её пальцев. Звякнув о каменные ступени крыльца, глина разлетелась на десятки осколков. Вода тёмным пятном расползлась по пыльным доскам.

Тётя Элизабет... Элеонора... смотрела на меня, её лицо в один миг стало бледным, как полотно.

— Милая... да что ты такое... — она сделала шаг назад, инстинктивно прижимая руки к груди. — Это, наверное, почтальон тебе глупостей наговорил... У него злой язык, ты же знаешь...

Её голос дрожал. Она пыталась отшутиться, но выходило жалко, испуганно, и эта фальшь только доказывало, что всё сказанное Элвином — правда...

В этот момент из-за дома, вытирая руки о штаны, показался Герберт. Он, должно быть, услышал шум. Его голубые глаза обеспокоенно скользнули по осколкам, по застывшей Элеоноре, и остановились на мне.

Он всё понял в ту же секунду, увидев в моих дрожащих руках старое объявление.

Их замешательство, их пойманные, виноватые взгляды — всё это стало ответом.

Я протянула им объявление о розыске. Бумага трепетала на ветру.

— А это... — мой голос сел, превратился в хрип. — Это тоже правда?

Герберт уставился на рисунок. Его загорелое, морщинистое лицо посерело. Элеонора ахнула и прикрыла рот ладонью, её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

Предательство.

Я думала, я знаю, что это такое. Я пережила Альдориана, который забрал мою жизнь и отдал её другой. Я пережила вчерашний день с Кристианом — его поцелуи, полные огня, и его слова, полные льда, когда он назвал всё «ошибкой». Я думала, я знаю всё.

Но это...

Эти двое. Старик, которому я дала кров и огород. Женщина, которую я впустила в свой дом, в своё сердце, которую начала считать семьёй. Моя «тётя». Они смотрели, как я борюсь, как пытаюсь построить новую жизнь на руинах старой, и всё это время лгали мне в лицо.

Горячая, удушливая волна обиды и ярости поднялась из глубины души, застилая глаза.

— Вы все лжёте! — выкрикнула я, отступая на шаг, подальше от них, от этого дома, от Кристиана, который всё ещё молча стоял у калитки, наблюдая за этой сценой. — Каждый из вас! Вы все лгуны!

Слова эхом разнеслись над лесом, и снова наступила тишина.

Элеонора — я уже не могла думать о ней иначе — рухнула на ступеньки крыльца, прямо среди осколков разбитой кружки. Она не плакала, она выла — сухими, страшными, раздирающими душу рыданиями, не смея поднять на меня глаз.

— Прости... прости меня, деточка... — шептала она, вцепившись пальцами в своё поношенное платье.

Герберт застыл, как громом поражённый, сжимая в руках старую шляпу. Он смотрел то на меня, то на рыдающую Элеонору, и ничего не говорил. А Кристиан... Кристиан оставался у калитки.

Они все смотрели на меня. Ждали. Что я сделаю? Что скажу? Прокляну? Прогоню? Разрыдаюсь?

А я не могла. Я не чувствовала ничего, кроме пустоты. Выжженной, ледяной пустоты, даже большей, чем осталась после Альдориана. Я думала, заполнила её — работой, домом, новыми людьми, этим... этим гнездом беглецов. Но оказалось, что всё это время я просто строила замок из песка.

Воздуха не хватало. Старые деревья, ледяные яблоки, эти лица — всё давило на меня, впечатывало в землю.

Я не выдержу. Ещё секунда, и я закричу.

Я резко развернулась.

— Эмилия! — услышала я за спиной то ли окрик Кристиана, то ли всхлип Элеоноры.

Я не ответила. Просто побежала.

Я неслась, не разбирая дороги. Подальше от дома, подальше от них. От лжи, что, казалось, пропитала воздух, землю, на которой я ещё пыталась удержаться.

Ветки хлестали по лицу, оставляя горячие, жалящие полосы. Ноги путались в высокой траве и корнях, я споткнулась, едва не упала, но удержалась и побежала дальше. Слёзы, злые и горячие, застилали глаза, превращая лес в расплывчатое зелёно-коричневое пятно. Очень быстро лёгкие загорелись огнём, в боку закололо так, что стало трудно дышать.

Я вылетела на берег реки, едва не рухнув в воду. Тихая, спокойная гладь отражала безмятежное небо. Какое равнодушие. Какое издевательство.

У берега, привязанная к старому колу, покачивалась лодка. Маленькая, древняя, просмолённая. Лодка Кристиана.

Я не думала. Руки действовали сами. Я подбежала, дёргая непослушными пальцами узел верёвки. Он поддался не сразу, я сорвала ноготь, но даже не почувствовала боли. Я оттолкнула лодку от берега, запрыгнула в неё. Схватила тяжёлые, занозистые вёсла.

Я гребла. Неумело, отчаянно, без всякой техники. Вода сопротивлялась, вёсла казались неподъёмными, но я заставляла себя работать, вкладывая в каждый гребок всю ярость, боль, разочарование.

Лодка медленно ползла к середине реки. Подальше от берега. Подальше от них.

Когда берег превратился в далёкую зелёную полоску, я бросила вёсла. Они с грохотом ударились о деревянное дно. Я съехала по скамье вниз, свернулась калачиком на мокрых, пахнущих тиной досках.

И только тогда позволила себе заплакать.

Я не знала, сколько прошло времени. Солнце ползло по небу, сначала припекая нещадно, потом становясь мягче. Лодку медленно кружило течением.

Я плакала, пока слёзы не закончились. Плакала о муже, который променял меня на иллюзионистку. О стариках, что втёрлись ко мне в доверие. О Кристиане, который разбудил во мне женщину только для того, чтобы одним словом втоптать меня обратно в грязь.

Слёзы иссохли, оставив на щеках солёные, стягивающие кожу дорожки. Наступила апатия. Тупая, вязкая. Я лежала, глядя в бездонное синее небо, и слушала тишину. Её нарушал только тонкий, назойливый писк. Комары. Они кружили надо мной, садились на руки, на лицо, и я с каким-то отстранённым любопытством наблюдала, как они пьют мою кровь. Мне было всё равно. Пусть.

Солнце коснулось верхушек деревьев на том берегу, окрасив реку в расплавленное золото. Вечер. Стало прохладно. Я продрогла, намокшее платье липло к телу.

Нужно было возвращаться.

Я села, потирая онемевшие руки, искусанные до красных волдырей. Попыталась поднять весло. Но руки не слушались. Они как будто стали чужими, ватными, безвольными. Я попробовала снова, но весло выскользнуло и с глухим стуком упало на дно.

Я застряла. Одна посреди реки, и у меня просто не осталось сил, чтобы грести.

И тут я увидела его.

Сначала просто тёмная точка на воде, отделившаяся от берега. Она двигалась. Плыла. Прямо ко мне.

Кристиан.

Нет. Только не он. Я не хочу с ним говорить. Не хочу его видеть. Я отвернулась, сжавшись на скамье, и уставилась на противоположный берег, делая вид, что никого нет.

И тут…

Плеск.

Тяжёлая рука схватилась за борт лодки, и та качнулась. Я вскрикнула, едва не упав.

Он был уже у лодки. Вода стекала по волосам, по напряжённым плечам. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его тёмных глазах в свете заката нельзя было прочесть ничего, кроме тоски.

— Эмилия.

Я отвернулась, сжавшись на скамье. Ноги онемели, искусанные до волдырей, руки горели огнём, а в душе было так пусто, что даже боль от предательства уже не чувствовалась — только холод. Я не хотела его видеть. Никого не хотела.

— Уходи, — прошептала я, глядя на тёмную полоску дальнего берега. — Оставь меня в покое.

Он фыркнул. Звук получился громким, сдавленным. Вода вокруг него тяжело плескалась, когда он пытался удержаться на месте.

— Отличный план, травница, — его голос был хриплым от холода и злости. — Просто замёрзнешь здесь насмерть. Ты хоть понимаешь, как холодно? А я не собираюсь торчать в ледяной воде всю ночь, пока ты наслаждаешься своей трагедией. Возвращайся на берег.

— Мне всё равно. Я тебя не звала. Уходи.

Наступила тишина. Я слышала только его тяжёлое, прерывистое дыхание. Думала, он уплывёт. Оставит меня. Но когда он заговорил снова, его голос изменился. Лёд в нём стал твёрже, острее.

— Так значит, всё? — спросил он тихо. — Элвин победил?

Я замерла.