Рид опускается рядом со мной на снег.

Я все еще сижу на корточках, в нескольких сантиметрах от земли, и жалею, что сегодня надела не что-нибудь потеплее, а юбку и колготки.

Рид решает эту проблему, подхватывая меня на руки и усаживая к себе на колени. Пуховик, который я у него одолжила, издает какой-то звук, когда я приземляюсь, и мы встречаемся взглядами с выражением «ой-ой».

Он ухмыляется, и я снова чувствую себя так, словно сбросила с себя последнее десятилетие своей жизни, как легкую куртку. Смотреть в сияющие глаза Рида — все равно что смотреть в свое прошлое, когда мы оба были беззаботными и молодыми и жизнь была проще.

Я бы хотела, чтобы Рид не оказывал на меня такого влияния, но ностальгия — мощный наркотик, и мы отлично проводили время в Вермонте. Я помню, как Рид танцевал на столе в одном нижнем белье на вечеринке лыжной команды, а я выступала в роли диджея. И именно Рид научил меня устраивать розыгрыши — он купил триста одноразовых стаканчиков, потратил несколько часов на то, чтобы наполовину наполнить каждый из них водой, а затем уставил ими пол в комнате общежития своей команды.

Когда его друг вернулся домой в тот вечер, единственным свободным местом был полукруг, образованный распахнутой дверью. Я помогла Риду прикрепить камеру для наблюдения за дикой природой к потолочной балке, чтобы он мог запечатлеть крайнее замешательство своего товарища по команде, который несколько минут стоял в оцепенении, а потом начал по очереди поднимать стаканчики и относить их в ванную, чтобы вылить.

Прошли годы с тех пор, как я в последний раз позволяла себе вспоминать о том, как нам было весело. После того как Рид разбил мне сердце, я вытеснила эти мысли из памяти. Это был способ выжить. Но я никогда не переставала носить в себе плохие воспоминания, которые тяжким грузом ложились на мою душу.

Мне не нравится думать о себе как о человеке с черствой душой, но скорее всего я такая и есть…

Рид снова отодвигает ветки, чтобы посмотреть на парня. Тот все еще стоит там с вейпом в руке и смотрит в затянутое облаками небо. Он неторопливо курит, а снег медленно падает на двух людей, прячущихся за кустами.

Рида, похоже, такое развитие событий нисколько не смущает. Он сидит на снегу так же непринужденно, как другой человек сидел бы на диване. А когда снова смотрит на меня, я вижу снежинки на его ресницах.

Затем, как будто это самый естественный поступок на свете, Рид наклоняется и целует меня.

Это нежный, медленный поцелуй, как будто мы не прячемся, словно воры, под покровом ночи. Как будто Рид — не последний мужчина на земле, которого я должна целовать.

Скажите это моему сердцу, которое бешено колотится в груди. Рид медленно пробует меня на вкус. Его поцелуй полон обещаний, которые он не сможет сдержать.

Но мне все равно, потому что единственный мужчина, которого я когда-либо любила, целует меня в снегу лунной ночью, а романтические моменты в моей жизни так же мимолетны, как падающие звезды. Я годами ждала, когда меня снова так поцелуют, и даже не подозревала об этом.

Наши мгновения блаженства длятся всего несколько прекрасных минут, пока стук задней двери не сообщает нам, что путь свободен.

Когда Рид отстраняется, я чувствую себя ошеломленной. Я быстро встаю, стряхивая с головы свежевыпавший снег. Рид протягивает мне телефон. Затем сжимает мое плечо и указывает на окно.

— Сделаем это еще разок? — спрашивает он.

— Конечно, — шепчу я. Что такого в том, чтобы немного подглядывать за людьми?

Рид поднимает меня, чтобы я могла еще раз заглянуть в конференц-зал, но презентация уже закончилась.

— Они едят сэндвичи с тушеной свининой, — шиплю я. — Здесь больше не на что смотреть. — Рид начинает опускать меня вниз, но я вскрикиваю: — Подожди! — И да, наверное, мне следовало это предвидеть. — Они открыли тот самый кожаный футляр, а в нем — свежие бутылки с самогоном и виски.

Рид фыркает.

— Значит ли это, что я на самом деле не такой уж особенный?

Неуместное возмущение заставляет меня сфотографировать футляр, обтянутый бархатом, прежде чем Рид опустит меня обратно на заснеженную землю.

— Кто эти придурки? — шепчу я. — И что они задумали?

— У меня есть пара идей, — говорит Рид. — Давай вернемся домой и все обсудим.

Домой. Выбор слова интересен. Но я не обращаю на это внимания.

Обратная поездка проходит в тишине, потому что Риду приходится концентрироваться на том, чтобы удержать машину на заснеженной дороге, а я занята пересылкой фотографий, которые мы сделали, в телефон Рида.

— Может, мне отправить эти фото твоему отцу? — спрашиваю я.

— Конечно, — ворчит он. — Или это сделаю я, если ты не хочешь иметь с ним дело.

— Я постоянно имею с ним дело. На самом деле я зайду в наш офис и распечатаю это для него. Марк не любит просматривать документы на телефоне и не берет ноутбук с собой домой по вечерам. Это его договоренность с Мелоди. Никакой работы после ужина.

— Ого.

— Я знаю. В последнее время он стал другим. Мне жаль, что ты не застал его таким.

Рид не отрывает взгляда от заснеженной дороги.

— Знаешь, когда-то я правда жалел, что отец не может стать обратно добрым и заботливым. До тех пор, пока не перестал. — Он включает поворотник, чтобы свернуть на Олд-Майн-роуд. — Где тебя высадить?

— Давай просто поставим машину на парковку для сотрудников. Мне правда нужно переодеться из этой юбки в сухую одежду.

— Не сомневаюсь. — Рид быстро улыбается мне, а затем снова сосредотачивается на извилистой дороге. — Спасибо, что не растерялась. Как ты смотришь на то, что я уговорю твою подругу дать нам бутылку вина, а потом отнесу ее в номер и открою.

— Можешь попробовать, — смеясь, говорю я, гадая, что Хэлли ответит на эту просьбу. — Скажи ей, что это для меня, чтобы она не сыпала соль.

— Хороший совет. Может быть, я закажу нам еще пиццу.

— Ты и твоя пицца.

Он низко и хрипло усмехается и нажимает кнопку включения радио в моей машине.

Мой последний плейлист включается автоматически, и, о чудо, это подборка музыки из нашей студенческой жизни. Песня «I Will Wait» группы Mumford and Sons часто звучала в последний год нашего обучения. Мы, наверное, занимались сексом под эту песню раз десять.

К счастью, Рид ничего не говорит о моем музыкальном вкусе. Мы едем в тишине, но в машине уютно, даже несмотря на то, что за окнами мелькает снег.

Когда я сижу рядом с ним, то чувствую себя иррационально счастливой. Акцент на слове «иррационально».

У нас с Ридом нет будущего. Я не знаю, что теперь будет с «Мэдиган Маунтин». Все в моей жизни внезапно стало неопределенным. Даже заснеженная дорога может быть опасной.

Но пока Рид напевает в такт радио, крепко держа руль двумя руками, я чувствую себя в полной безопасности.

Полчаса спустя я распечатала фотографии для Марка и переоделась в джинсы и удобный свитер. И, ладно, в порыве оптимизма — или глупости, в зависимости от вашего мировоззрения, — я, возможно, надела очень красивое нижнее белье и положила зубную щетку и чистую футболку в сумку через плечо. На случай, если я проведу ночь в гостиничном номере Рида.

Но сначала я останавливаюсь у каркасного дома Мэдиганов и стучу в дверь.

Марк открывает дверь в фланелевых брюках, с триллером Паттерсона под мышкой и в очках для чтения на кончике носа.

— Привет, Ава. Все в порядке?

— И да, и нет, — говорю я, когда он отступает, пропуская меня. — Мы с Ридом сделали открытие, и я хотела, чтобы ты его увидел.

— Не хочешь присесть? — спрашивает Мелоди, садясь в кресло у камина. — Я могу поставить чайник.

— Нет, спасибо. Мне просто нужно передать эти фотографии с презентации, которую Шарпы проводили сегодня вечером для Блока. Они планируют масштабную застройку в городе. И, похоже, хотят полностью стереть имя Мэдиган с курорта.