Но Ава неохотно отводит взгляд и смотрит на часы.

— Мне пора бежать, Рид. Увидимся в понедельник? Расскажешь, как продвигается работа над той вазой. — Она застенчиво улыбается.

— В понедельник, — тихо соглашается он. И когда Ава наконец уходит, он смотрит ей вслед, как одинокая собака⁴.

В тот же день Рид покупает в хозяйственном магазине целую коробку таких грелок для пальцев ног, а затем начинает отсчитывать часы до того момента, когда сможет подарить их ей.

РИД

Когда Ава встает из-за стола, чтобы отдать мне ключ, наши руки соприкасаются, и я чувствую сильное дежавю. Ава Айчерс, с которой у меня был единственный по-настоящему страстный и захватывающий роман в моей жизни, стоит прямо передо мной.

Либо это так, либо мне снится очень странный сон.

Но если это правда, то Ава выглядит потрясающе. Ее волосы вьются сильнее, чем я помню, но в них все еще есть золотистые пряди, и они достаточно длинные, чтобы их можно было обернуть вокруг моего кулака. Ее кожа имеет здоровый, загорелый оттенок — такой, какой бывает, когда проводишь много времени на свежем воздухе.

На ней синий топ с V-образным вырезом, под которым видна серебряная цепочка на гладкой шее. Раньше я целовал ее прямо там, пока снимал с нее одежду, по одной вещи за раз…

Ее взгляд поднимается вверх и сталкивается с моим. Он холодный. Даже арктический. Ава не рада моему появлению.

Я правда хочу знать почему, но я не могу допрашивать ее в присутствии отца. Она работает на него.

Боже, как странно. Она должна быть за миллион миль отсюда и работать где-нибудь в больнице.

— Ты собиралась стать врачом, — выпаливаю я. — Разве нет?

Ава заметно напрягается, и ее взгляд становится еще холоднее.

— Как будто тебя это касается?

Это заставляет меня замолчать. Потому что она права — это не мое дело. Я перестал интересоваться тем, как она живет, примерно в то же время, когда сказал ей, что не хочу быть частью ее жизни.

Мой отец выходит из своего кабинета в куртке.

— Пойдем, сынок. Ава, ты нашла место для Рида?

Я молча показываю ему пластиковый брелок с номером двадцать пять и прикрепленный к нему серебряный ключ.

— Двадцать пять, да? — Папа прищелкивает языком. — Интересно. — Его глаза останавливаются на Аве на полсекунды, и мне кажется, я вижу, как в них мелькает веселье. — Ладно! Пошли.

Потрясенный, я выхожу вслед за отцом через заднюю дверь главного здания курорта. Мы направляемся к дому, где я вырос, и я иду медленно, потому что в голове у меня каша. К тому же я надел не подходящую обувь. Подошвы моих оксфордов скользят по снегу.

Если папа и замечает какие-либо мои трудности, то не подает виду. На самом деле он что-то напевает себе под нос, пока мы идем.

Напевает. Я и не знал, что он еще на такое способен. После смерти моей матери он только кричал и дулся. И слишком много пил.

Когда-то отец был очень счастливым человеком и проводил много приятных часов со своими сыновьями. Он научил меня кататься на лыжах, когда я был совсем маленьким. Есть даже фотографии, на которых я катаюсь на лыжах с плюшевым мишкой под мышкой. Я помню, как мы с ним ходили в лес рубить елку на рождество, а летом ловили рыбу. Он был хорошим отцом.

Но тот человек умер вместе с моей матерью, и жизнь с ним превратилась в холодный, мрачный ад.

Теперь он снова женат на женщине по имени Мелоди. Ест ее печенье. И напевает?

Я никак не могу свыкнуться с этой мыслью. Отец также хорошо выглядит. Я ожидал увидеть его с красными глазами и изможденным лицом. Но, судя по всему, он бодрый и здоровый шестидесятилетний мужчина. На нем новые рабочие ботинки на флисовой подкладке и красная фланелевая куртка с черным воротником. Он похож на рекламу «Л.Л. Бин»⁵.

— Ты взял с собой багаж? — внезапно спрашивает отец.

— Да, я оставил его у портье.

— Тебе придется положить его в машину и отвезти на парковку для сотрудников, — говорит он. — Портье не возят сумки на холм. Я не знаю, есть ли там простыни на кроватях. Возможно, придется взять их из бельевого шкафа в доме. Двуспальные.

Я открываю рот, чтобы задать вопрос о комнате, но вместо этого выпаливаю совсем другое.

— А ты знал, что мы с Авой встречались? — Хотя «встречались» — не совсем подходящее слово. Это был самый бурный, страстный роман в моей жизни.

И все закончилось очень плохо.

— Хм. Она окончила колледж Миддлбери, поэтому я спросил ее, знает ли она тебя. Она ответила утвердительно, но не стала вдаваться в подробности. Так что, полагаю, эта мысль приходила мне в голову. Но какая разница?

Я сдерживаюсь, чтобы не выдать несколько бесполезных комментариев. Разница в том, что у меня голова идет кругом. Это как прийти к стоматологу на лечение корневого канала и узнать, что тебе еще предстоит операция на колене. Я был готов к одному виду боли, но не к такому. Черт.

— Она хороший работник, — добавляет отец, не обращая внимания на мою боль. — Черт возьми, да она здесь всем заправляет.

— Я думал, ты управляешь этим заведением? Иначе, зачем тебе его продавать.

— Мы оба пашем как проклятые, Рид. Управлять этим местом непросто. И какое тебе дело до того, продам я его или нет?

На этот вопрос у меня тоже нет хорошего ответа.

— Это просто кажется поспешным.

Мой отец действительно смеется — раньше он так не делал.

— В этом нет ничего поспешного. Это назревало уже давно. Вам с братьями это место не нужно.

— Ты не спрашивал, — возражаю я.

Мой отец останавливается как вкопанный.

— Ты не возвращался домой десять лет.

Думаю, мы не будем ждать чая с печеньем, чтобы начать этот разговор.

— Дело не только во мне. А как же Уэстон или Крю?

— А что Уэстон и Крю? — Он качает головой. — Я знаю, что здесь было не так уж хорошо, когда вы все были подростками…

Я фыркаю от этого возмутительного преуменьшения.

— Но это было давно. Я делал попытки сблизиться с тобой, но на каждом шагу получал отказ. Я отдалился, Рид, чтобы избавить тебя от необходимости отклонять мое чертово приглашение на свадьбу. По крайней мере, ты мог бы быть благодарен.

— Благодарен? Это чертовски маловероятно.

В глазах отца вспыхивает гнев, и я жду, что он начнет кричать.

Но происходит совсем не это. Он просто ворчит и продолжает идти к дому.

Мы почти на месте, а значит, я должен на это посмотреть. Есть причина, по которой мы с братьями больше сюда не приезжаем. Здесь моя мама дарила столько радости. А после ее смерти отец совсем расклеился. Он почти не разговаривал с нами. Мне пришлось съездить в магазин, прежде чем я вернулся в Вермонт, и заполнить морозилку замороженными продуктами, чтобы мои братья не голодали.

Я замедляю шаг, когда мы подходим к крыльцу. Дом теперь выглядит довольно неплохо. Кажется, балки А-образной рамы недавно покрасили. Крыша покрыта новым металлом красного цвета. Высокое остроконечное окно сияет, отражая в своих стеклах небо Колорадо. А на двери висит венок из колосьев, украшенный сушеными стеблями кукурузы и пшеницы.

Но мама не вешала его там. И когда эта дверь откроется, я буду ждать, что она позовет меня: «Рид? Я на кухне!»

А этого уже никогда не случится.

— Давай, — хрипло говорит мой отец. — Не тяни время, сынок. Легче от этого не станет. Я знаю, это тяжело.

И это говорит человек, который даже после маминой смерти не мог произнести ее имя?

Через неделю после ее похорон отец впал в ярость и выбросил из дома все вещи, которые напоминали нам о матери. Он выбрасывал ее одежду охапками через входную дверь во двор, а мой младший брат заперся в ванной и включил душ, чтобы заглушить рыдания.