Но он этого не делает, а поднимается по изысканной лестнице с резными деревянными перилами, и я следую за ним на второй этаж.

Бронзовая статуэтка стоит прямо на лестничной площадке, и я сразу ее узнаю, потому что глиняный эскиз, который мама сделала для этой работы, раньше стоял на полке в нашей гостиной.

Но эта версия больше по размеру и покрыта красивой сине-зеленой патиной. Фигурка расположена на краю столика, куда ее поместил Блок. Ее конечности вытянуты. Длинные ноги свисают вниз, но они напряжены. У нее скрещены тонкие руки на груди, как будто ее охватило внезапное желание, и она пытается удержать сердце обеими руками.

Юное лицо обращено к небу, а пышные волосы развеваются на ветру.

Это пятьдесят сантиметров или около того чистых, плавных эмоций, запечатленных в металле.

Мои руки сами тянутся к статуэтке, чтобы прикоснуться к тому, что когда-то держала в руках моя мама. Пятнистая металлическая поверхность холодит мои пальцы.

И всего на секунду я чувствую ее присутствие. Словно на моем лице вспыхивает огонек. И внутри меня все замирает, когда бронза согревается от моих рук.

— У нее было такое доброе сердце, — шепчет Блок, — и это видно в каждом ее творении.

Он прав. Моя мама была особенной в этом плане. Она никогда не скрывала своих эмоций. И никогда не боялась показать, как сильно ей не все равно.

В отличие от меня. Я так давно не позволял себе любить кого-то, что почти забыл, как это делается.

— Когда она умерла, мы все это потеряли. Я имею в виду, мы потеряли ее, но мы также потеряли способность поддерживать друг друга.

Мои слова не очень изящны, но они правдивы. И я имею в виду остальных Мэдиганов — четверых взрослых мужчин, которые годами пытались ничего не чувствовать.

И бедная Ава. Ей досталось больше всего из-за моей эмоциональной ущербности.

Но прямо сейчас, глядя на работу моей матери, я позволяю себе прочувствовать все. Мне больно. Я смутно осознаю, что у меня на глазах выступают слезы, и не отпускаю скульптуру до тех пор, пока одна из слез не вырывается наружу, и мне приходится смахнуть ее.

— Я очень сожалею о вашей потере, — мягко говорит Блок.

— Спасибо, — я отступаю на шаг и делаю глубокий вдох. Не для того, чтобы избавиться от этого чувства, а чтобы осмыслить его. — Спасибо, что позволили мне это увидеть. У меня очень мало ее работ. А у моего отца нет ни одной.

Блок пристально смотрит на меня.

— Он не хотел, чтобы в доме остались какие-либо воспоминания о ней.

— Боже правый. — Он оглядывается на скульптуру. — Мне пришло в голову, что ее нужно выставить где-нибудь в городе. Я мог бы договориться об этом.

— Это хорошая идея, но я просто рад, что она в безопасности. Я подумывал о том, чтобы найти другие ее работы и выкупить их.

Но я этого не сделал. Может быть, я больше похож на своего отца, чем думал. И это довольно неприятное осознание.

Я смотрю Блоку прямо в глаза и пытаюсь вернуться к сути вопроса.

— Ее смерть разрушила мою семью. Но теперь я вернулся и хочу сделать все возможное, чтобы этот город оставался таким, каким она бы гордилась. Думаю, она бы этого хотела.

Блок потирает подбородок.

— Я уверен, что вы правы. И меня заинтриговала ваша идея оставить все как есть. Но мне бы хотелось, чтобы вы сделали это грандиозное открытие пару недель назад. Мне уже поступило предложение о продаже земли, и оно действительно хорошее.

— Еще не поздно, — возражаю я. — Мы могли бы приостановить действие контрактов с Шарпами и потратить неделю или две на изучение наших возможностей. Шарпы никуда не денутся. А если они заподозрят, что у нас на примете есть другая сделка, то заинтересуются еще больше.

— Я вас слышу, — говорит Блок. — Но вы уверены, что у вас есть время подождать? Час назад я получил сообщение о том, что они прилетают раньше с готовыми контрактами. Почти уверен, что это произойдет сегодня.

— Сегодня, — тупо повторяю я.

Он кивает.

Я разворачиваюсь и сбегаю вниз по лестнице.

АВА

— Просто кофейный сервиз, — говорю я. — Кофе и пара графинов воды. Можешь добавить тарелку печенья. Все, что у тебя есть, — рождественское или нет. Как можно скорее. Они будут здесь с минуты на минуту.

— Все будет сделано, — говорит молодой официант, стоящий передо мной. — И я сразу же вернусь, чтобы убрать со стола.

— Спасибо тебе, Джеймс.

Когда он убегает, я бросаю взгляд на беспорядок в «Эвергрин рум» и начинаю собирать чашки. Сегодня утром у нас было собрание правления местной библиотеки, и теперь я спешу подготовить помещение к официальной продаже «Мэдиган Маунтин» компании «Шарп Индастриз».

Шарпы любят появляться без предупреждения. Собирая испачканные помадой салфетки, я думаю о том, не станет ли это традицией — приезжать, когда им вздумается. Просто чтобы застать меня врасплох.

Нет ничего такого, с чем я не могла бы справиться, но когда я представляю себе все наши будущие встречи, мне становится грустно.

Джеймс возвращается с тележкой и говорит, что может забрать все отсюда.

— На пианино в холле стоит букет цветов, — говорит он, убирая со стола посуду. — Может, поставить его в центр?

— Если у тебя будет время, — произношу я. — Спасибо за помощь. Я очень ценю это.

Он застенчиво улыбается мне, и я немного успокаиваюсь. У нас на курорте отличные сотрудники. И я не собираюсь их подводить.

Пересекая вестибюль, я одновременно пишу Марку и Мелоди, чтобы убедиться, что они получили все мои срочные сообщения.

Мы почти на месте, — отвечает Мелоди. — Мы были на собрании в Пенни-Ридж.

Она имеет в виду собрание анонимных алкоголиков. В этом месяце Марку пришлось нелегко, но он получает необходимую помощь.

В результате на мои плечи легла почти непосильная часть работы. Из-за обильного снегопада на курорте было больше посетителей, чем обычно в декабре. А потом среди молодых сотрудников распространился норовирус, из-за чего многие не вышли на работу.

Все были начеку. Вчера я даже помогала управлять подъемником, чтобы Берт мог сходить пообедать. Мне не приходилось этого делать уже пять лет.

И пока я стояла там, то могла думать только о том, как двадцатиоднолетний Рид спокойно советовал мне, как согреть руки и ноги.

Черт бы его побрал. Я не могу перестать о нем вспоминать. То, что я вычеркнула его из своей жизни, не помогло, как я и ожидала.

Я так по нему скучаю. Мне больно, когда я представляю его лицо.

Заглянув на стойку регистрации, чтобы попросить найти номера для Шарпов, я захожу в кабинет Марка за перьевой ручкой, которой он подписывает документы и чеки.

Ручка принадлежала его отцу. Интересно, как бы отреагировал покойный мистер Мэдиган, узнав, что его сын продал курорт парням с золотыми змеями на галстуках.

У меня от одной мысли об этом начинает болеть живот. «Мэдиган Маунтин» вот-вот исчезнет с лица земли, и мне одной не все равно. А я даже не Мэдиган.

Хотя однажды, очень давно, я была близка к этому. Но ничего не вышло.

Может быть, это к лучшему, что все происходит так внезапно. У меня не будет времени горевать. Даже сейчас до меня доносятся голоса из вестибюля, и в них явно слышится техасский акцент.

Я натянуто улыбаюсь и выхожу из «Эвергрин рум», чтобы поприветствовать их.

— Мисс Ава! Всегда рад вас видеть, — говорит дедушка в вестибюле. Я терплю его рукопожатие. К моему облегчению, я вижу, что Марк и Мелоди тоже входят в вестибюль. По крайней мере, я не останусь наедине со всеми Шарпами.

Я протягиваю руку, чтобы пожать ладонь Шарпа, но вместо того, чтобы ответить на рукопожатие, он протягивает мне свое пальто. Как будто я хостес в ресторане, куда он пришел.

— Повесите это для меня, пожалуйста, куколка?

Слишком ошеломленная, чтобы ответить, я просто замираю на месте с пальто в руках.

Марк замечает это, и его губы с отвращением кривятся. Он переводит взгляд с пальто на меня, а потом на Шарпа. Затем подходит и забирает пальто у меня из рук, как будто это может решить проблему.