Я вздрагиваю, хотя меня не удивляет, где мы нашли эти предметы.

— По крайней мере, они не сломаны. Мой отец уничтожил одну из ее работ.

Ава ахает.

— Уничтожил? Твой отец сломал скульптуру твоей матери?

Я киваю и отвожу взгляд, потому что это тяжелое воспоминание. Моя мать умерла прямо перед Рождеством, когда я был в Миддлбери и готовился к выпускным экзаменам за первый семестр. Я прилетел домой, а затем в том же году пропустил учебный год, чтобы побыть с семьей.

Но мой отец был слишком занят тем, что рвал и метал, чтобы хоть взглянуть на нас.

— Сразу после смерти мамы он был сам не свой. Однажды ночью ему пришло в голову, что он должен убрать из дома все ее вещи. Их было немного. Она любила продавать свои работы и рассылать их по миру. Но у нас дома были ее глиняные фигурки. Папа был немного пьян, и он вытащил все маленькие…

Я делаю глубокий вдох, удивляясь тому, как тяжело мне до сих пор говорить об этом.

— Самую большую статуэтку отец выносил последней. Я видел, что он в отчаянии, и попытался помочь. Но он оттолкнул меня. Статуэтка упал и раскололась. — Остальную часть рассказа я выкладываю в спешке. — На секунду мы оба уставились на эту трещину. А потом отец словно сорвался. Как будто еще одна потеря была для него невыносима. Он поднял фигурку и швырнул ее на улицу, где та разлетелась на куски перед нашим домом.

После этого я, насколько мог, убрал весь этот бардак, прежде чем все сотрудники увидели, что отец сотворил. Даже не знаю почему, но мне было так стыдно.

Но это были первые дни. Тогда я думал, что мой папа наконец-то преодолеет свою ярость. Я думал, что он бросит пить и снова начнет вести себя как наш отец.

Я ошибался.

АВА

Рид, сидящий напротив меня, с трудом сдерживается. Он скрывает это, но я достаточно хорошо его знаю, даже после стольких лет.

— Это ужасно, Рид. Я и не подозревала, что после смерти твоей мамы все было так плохо. Я помню, ты говорил мне, что твой отец не справлялся, но…

Рид горько усмехается.

— Никто из нас не знал. Мне было девятнадцать. Я понятия не имел, что ему сказать или что делать с этой… — он машет рукой, — черной дырой в центре нашей семьи. Я так сильно винил себя за то, что был в Миддлбери, когда она умерла. Но месяц дома был настоящей пыткой. Когда в феврале я вернулся в колледж, было таким облегчением уехать от отца.

Я издаю возглас отчаяния. Теперь хотя бы понятно, почему он так и не вернулся домой. Только через два года я познакомилась с Ридом, еще через год я приехала сюда, в Колорадо, и только через два года я начала тесно сотрудничать с его отцом.

Очевидно, что за прошедшие годы его отец кое-что в себе изменил. К тому времени, как я стала работать в административном отделе, он бросил пить.

— Я даже не могу представить, как это было тяжело.

Рид пожимает плечами, как будто не хочет этого признавать.

— Это не оправдание, Ава, но тот сломленный парень был тем самым, с кем ты познакомилась два года спустя. Мне не стоило ни с кем вступать в серьезные отношения. — Он поднимает карие глаза, и в них читается извинение. — Прости, что разрушил твою жизнь. Я не хотел этого. Просто, когда мы потеряли… — Рид сглатывает.

— Ребенка, — тихо говорю я. Мне тоже нелегко.

Он делает вдох.

— Ребенка, — осторожно повторяет он. — Это было похоже на… то же самое. Я закрылся. Я не мог справиться с этим сам, и понятия не имел, как помочь тебе. — Еще один глубокий вдох. — Поэтому я самоустранился. Знаю, что это звучит по-детски.

— Это и было по-детски. Потому что мы были практически детьми.

— Нет, — рефлекторно возражает Рид, как настоящий мужчина. — Я мог бы стать тем человеком, который тебе нужен, но я им не был. Мне так жаль.

Я чувствую, что вот-вот расплачусь, потому что мне всегда хотелось услышать эти извинения. Между тем, я десять лет лелеяла свой гнев, и теперь меня просто поражает, что он мешал мне смотреть глубже собственных обид.

— Мне и в голову не приходило, что ты травмирован. Я никогда не пыталась увидеть картину в целом. А просто думала, что ты… — Теперь мне приходится с трудом сглатывать, прежде чем я могу закончить предложение. — Я испытала облегчение, когда у меня случился выкидыш. Как будто у тебя появился второй шанс.

— Детка, нет. — Глаза Рида краснеют. — Я хотел тебя. И хотел этого ребенка. Я хотел семью и был раздавлен, когда у нас ничего не получилось. Так раздавлен, что не смог этого вынести.

Я перестаю дышать.

— Ава, подойди на минутку. Пожалуйста.

Дрожащими руками я ставлю кружку на стол и иду к дивану. Когда я сажусь, Рид притягивает меня к себе. Второй раз за два дня я вдыхаю его древесный аромат. И мне приходится сдерживаться, чтобы не уткнуться носом ему в шею и не остаться в такой позе навсегда.

Я устраиваюсь поудобнее, положив голову ему на плечо, а он крепко обнимает меня.

— Ава, — шепчет он. — Ты была для меня всем. А я выбросил наши отношения в мусор, как мой отец выбросил мамину керамику. Я ничему у него не научился. И так много о чем сожалею.

Мои слезы капают на его белоснежную рубашку.

— Спасибо тебе за это, — шепчу я. — Вот только… — Я поднимаю голову и смотрю на Рида сквозь слезы. — В первый раз, когда мы заговорили, я убедила тебя швырнуть твою фигурку на пол. Я превратила это в игру. О чем ты только думал?

— Но ты хотела донести свою мысль. — Он проводит большим пальцем по моей скуле. — Полезно разрушить то, что не доведено до конца, чтобы можно было начать заново и построить что-то более прочное. Неправильно ломать что-то только потому, что больно на это смотреть. Именно это я и сделал с нами. Я всегда буду сожалеть об этом.

Я еще на мгновение кладу голову ему на плечо.

Его губы касаются моих волос, и мое сердце замирает. А потом я все порчу, и я правда не понимаю почему.

Может быть, это эмоциональная перегрузка.

А может, это отголосок, своего рода мышечная память, которая заставляет меня приблизить губы к губам Рида. Должно быть, он попал в то же силовое поле, потому что в ту же секунду опускает подбородок.

Когда его мягкие губы впервые касаются моих, я чувствую ту же дрожь в теле, что и раньше. То же волнение, когда он страстно целует меня. Я расслабляюсь в его объятиях, словно по команде, и чувствую вкус сидра и тепла. Он такой же на вкус, как и я.

Рид не медлит. Он крепко обхватывает мою щеку ладонью, но его губы двигаются нежно и медленно. Я и забыла, как он умеет целоваться. И я уже забыла, каково это — быть в центре внимания Рида на сто десять процентов. Это похоже на любовь.

Стоит ли удивляться, что я провела целый год своей жизни, прижавшись к нему? Стоит ли удивляться, что я так сильно влюбилась в этого мужчину, чьи поцелуи подобны сну?

Стоит ли удивляться, что я забеременела и мы разбили друг другу сердца?

Эта отрезвляющая мысль пробивается сквозь мой похотливый туман. Я отстраняюсь, хотя на самом деле не хочу этого.

— Прости, — быстро говорю я, отодвигаясь от него и опуская голову на руки. — Прости. Это было… — Я слишком смущена, чтобы закончить предложение.

Рид лишь усмехается. Он кладет теплую руку мне на плечо и дружески сжимает его.

— Ш-ш-ш, — говорит он, — Эта неделя была…

— Насыщенной, — бормочу я. — С этим сложно справиться. Мы просто на секунду… растерялись.

Он не спешит соглашаться со мной, а просто проводит рукой по моим волосам. Одно нежное прикосновение. Но, боже, как же я по этому скучаю. Я и не подозревала, что скучаю, но вот он здесь, и мне больно.

Черт возьми.

Я резко встаю и беру наши пустые кружки. Затем отношу их на кухню и быстро мою. Я чувствую на себе взгляд Рида, но он ничего не говорит. Когда кружки чистые и сухие, у меня уже нет повода игнорировать его. Я оборачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня тем же пристальным взглядом карих глаз, который я так хорошо помню. У него задумчивое и, возможно, немного самодовольное выражение лица.