Я услышала возню сквозь липкую болезненную дремоту. Приоткрыла глаза и увидела Пальмиру, семенящую перед огромным рабом-вальдорцем. Знакомая светлая копна свешивалась с его локтя. Я сжала зубы. Кажется, Финея была без чувств. Ее уложили на кровать, и вальдорец тут же вышел. Пальмира осталась у постели. Я слышала, как она чем-то громыхала, потом принялась обтирать неподвижную девушку.

Я не выдержала. Подошла, босая, неслышно.

— Что с ней?

Пальмира вздрогнула всем телом, порывисто обернулась:

— Возвращайся в кровать, — я увидела злость в ее глазах.

Нет, я не собиралась слушаться. Лишь смотрела, как разгорается над постелью подброшенный летучий фонарь, освещая бесчувственное голое тело. Финея была похожа на сломанную куклу. Бедра залиты кровью, белая кожа иссечена тонкими вздутыми полосами. Сплошь. О том, что бедняжка жива, говорила лишь едва-едва вздымающаяся маленькая грудь. С кровью все было ясно, но остальное…

Я чувствовала, как внутри съеживается плотный колючий ком.

— Что они с ней делали?

— Пошла в кровать! — имперка почти шипела.

Я даже не шелохнулась.

— Она ведь тоже заказная? Как я?

Пальмира вновь окинула меня злым взглядом, но тут же переменилась, поникла. Поняла, что не отстану. Кивнула.

— Кто этот ублюдок?

— Мы редко знаем имена. Это не имеет значения.

Я сглотнула, стискивая зубы:

— Со мной будет то же самое?

Пальмира молчала какое-то время:

— Этого никто не знает — даже сами держатели. Все решает желание гостя. Но не обольщайся: нежным и ласковым господам нет никакого смысла связываться с Кольерами.

Я вновь посмотрела на Финею. Та с трудом облизала пересохшие губы, но глаз не открывала. Я пыталась представить, что с ней делали, чтобы довести до такого состояния, но мое воображение едва ли могло это вместить.

Все это было за гранью моего понимания. Ночью, сквозь беспокойный сон, я слышала, как Финея стонала. Тихо, жалобно. Девушки, проснувшись, старались не смотреть на нее, кидали быстрые взгляды и тут же отводили. И мне было непонятно, почему никто из них не хочет поддержать ее хотя бы словом.

Она лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. Потом протянула слабую руку и взяла с маленькой тумбочки у кровати стакан с водой. С трудом приподнялась, стараясь поднести питье к губам, но лишь расплескала себе на грудь.

Я сбросила одеяло, сунула ноги в туфли и подошла. Вытащила стакан из ее неловких пальцев, подтянула вверх подушку, чтобы она смогла наклонить голову:

— Пей, я подержу.

Я не увидела в ее светлых глазах благодарности. Скорее, злость. Но помощь она приняла. С жадностью осушила стакан, обмякла. Руки легли вдоль тела плетьми. Финея не сводила с меня стеклянный взгляд, и я увидела, как ее пухлые губы презрительно кривятся:

— Жалеешь меня, да?

Я простодушно кивнула:

— Жалею.

Ее лицо стало еще отвратительнее. Трогательная миловидность сменилась едкой желчью.

— Ну и дура.

Я не ожидала такого ответа. Должно быть, она все еще была не в себе.

Я пожала плечами:

— Почему?

Она приподнялась через силу, натянула одеяло на грудь:

— Думаешь, тебя тут кто-то будет жалеть?

Я опустила голову:

— Не думаю.

— Ну, вот и засунь свою жалость себе в задницу, пока туда не засунули безразмерный член. А то места не хватит.

Я какое-то время молчала, смотрела на нее. Как меняется ее лицо.Будто опадает маска, и Финея вновь становится трогательной и печальной. Мне впрямь было жаль ее.

— Зачем ты это говоришь?

Она вновь скривилась:

— А ты надеешься, что будет иначе?

Я ничего не ответила. Смотрела на ее руки, замечая, что рубцы побледнели, стали нежно-розовыми.

— Кто все это сделал с тобой?

Она недоуменно повела светлыми бровями:

— Мой господин. Кто еще?

— Кто этот ублюдок? Ты знаешь?

Она отвратительно расхохоталась, будто давилась, но резко успокоилась и прошипела совсем тихо:

— А какая разница? Разве здесь есть какой-то толк от имен?

Наверное, она была права. Имя — всего лишь звук. Имя не меняет сути.

— Что он делал?

Финея надула губы:

— А ты глаза разуй, дура сострадательная! Не видишь? — Она хохотнула: — Ничего, скоро сама насмотришься сюрпризов. Мой — не самый плохой вариант. Ломает лишь тело. Раз за разом одно и то же. Пока не надоест. — Она делано скривилась: — Так себе фантазия. Гораздо хуже те, кто добирается до нутра.

— Что ты имеешь в виду?

Финея уже не выглядела такой больной и раздавленной, даже приподнялась на подушке:

— Заставляют испытывать иные чувства…

Она картинно закатила глаза, а в лице вдруг мелькнуло что-то едва уловимое, сальное, нарочитое. Отвратительное. Я видела подобное на лицах уличных проституток. Вызов. Будто всем своим видом они хотели выкрикнуть: «Смотри, какая я конченная! Смотри и ужасайся».

Финея уставилась в упор, ясные глаза наполнились нездоровым лихорадочным блеском:

— Стыд… Желание… Наслаждение от того, что они делают с тобой. И вот тогда ты, свободная, становишься настоящей рабыней, готовой ползти на коленках за своим господином. На брюхе. По собственной воле. Терпеть все, что он пожелает. Столько, сколько он пожелает. — Она вытаращилась еще пристальнее, будто боялась пропустить мои эмоции: — В этом и есть настоящий смысл нашей свободы — в урожденных рабынях нечего ломать. Понимаешь?

Кажется, я ее разочаровала своим равнодушием. Лишь покачала головой:

— Это какой-то бред. Так не бывает.

Она снова показно усмехнулась, будто я нанесла ей личную обиду:

— Значит, ты просто не знаешь, какую власть может получить мужчина над женщиной. Без всякого седонина. У тебя, небось, и парня-то не было. А? Совсем не знаешь, да?

Что-то злое, горячее всколыхнулось в груди:

— А ты будто знаешь!

Она пожевала губу, помолчала. Кукольное лицо вдруг переменилось. Финея вновь стала милой и симпатичной, а меня наполнила уверенность, что именно сейчас она настоящая, какая есть. Остальное — маска, за которой она пытается спрятать свою боль.

Финея опустила глаза:

— Я видела. Однажды… — Она надолго замолчала, будто рылась в воспоминаниях. Нахмурилась. — Знаешь, о чем я теперь постоянно думаю? Радуюсь, что это не я. И уже не буду. Так что, надеюсь, и твой окажется ублюдком, у которого встает только на крики. Иначе я тебе не завидую, подруга.

Я сглотнула, пораженная скорее интонацией, чем словами, опустилась на край кровати:

— Ты давно здесь?

— Давно. Но точнее не скажу. — Она окинула взглядом тотус: — Сама понимаешь. Уверена, ты уже тоже сбилась.

Я обреченно кивнула:

— Сбилась… И каждый раз вот так? Как ночью?

Губы Финеи изогнулись, но теперь эта едва заметная улыбка была просто грустной:

— С каждым разом хуже. Больнее. — Она улыбнулась чуть шире: — Но тебя, может, и не будут так штопать…

Я опустила голову, промолчала: один раз уже заштопали.

Финея вдруг подалась вперед, голубые глаза вновь лихорадочно вспыхнули. Даже на бледных щеках едва заметно проступил румянец.

— Знаешь, в чем плюс? С каждым разом становишься все более безразличной. И я лишь больше и больше убеждаюсь, что вот тут, — она слабенько стукнула себя в грудь маленьким кулаком, — панцирь. Его уже не пробить. Ни одному ублюдку! — Финея вновь отвела глаза: — Я работала на Саклине, у работорговца. В тот день хозяин уехал по делам, а меня оставил торговать. Ну, я и наторговала, — она снова истерично хихикнула.

— Что это значит?

— Этот чванливый выродок явился со своим управляющим. Искал девственницу. Ну, я и продала. А потом выяснилось, что девственница подложная. Торговца посадили за оскорбление высокородства, а меня… сюда.

Я покачала головой:

— Ведь это незаконно. Сюда — незаконно!

Она вздернула подбородок:

— А тебя законно?

Мы обе помолчали, каждая в своих мыслях.