— Значит, сейчас я уже не человек?

Этот вопрос ставил в тупик, и я молчала.

Его пальцы нырнули в волосы на затылке:

— Отвечай мне.

— Вы высокородный господин.

— По-твоему одно исключает другое?

Я снова молчала. Да, исключает… Здесь, в Кольерах, я предельно четко поняла эту разницу. Между нами не может быть ничего общего. Никогда. Не может и не могло. Я почти понимала его высокородную злость. Тогда я посмела нас сравнять. Сравнять высокородного с собой, жалкой безродной имперкой.

Он ослабил хватку, отстранился:

— Сколько мужчин у тебя было? За стенами Кольер?

Лгать было ни к чему, я была уверена, что ему уже все известно. Всех их интересует один и тот же вопрос, который они считают важным.

— Никого, ваше высокородие.

Грейн вновь коснулся моего подбородка:

— Почему?

Я открыто посмотрела в его лицо:

— Я боялась снова ошибиться, — и я не лгала.

— Значит, ты ошиблась?

Я отвела взгляд:

— Все когда-нибудь ошибаются, ваше высокородие…

Грейн смотрел на меня, медленно провел большим пальцем по моим губам:

— Выходит, я тоже мог ошибиться? Мог несправедливо поступить с тобой?

Я не понимала, что чувствую. От этой странности все сжималось внутри. Сердце колотилось невпопад. Поражало то, что страха не было. Ни крупицы. Я уже забыла это ощущение. Грейн касался меня почти так же, как касался лигур, те же жесты, но все было совсем иначе. Меня не выворачивало, это касание не хотелось тут же стереть. И внутри гнездилась уверенность, что Грейн не способен поступить так, как это чудовище. Возможно, просто подлая память тщательно хранила образ сына управляющего, который кормил меня пирожными. И… Грейн никогда не был со мной груб. Тот, прежний Грейн. Но тогда я не была бесправной рабыней…

Он вновь провел пальцем по моим губам:

— Мне нравились твои поцелуи. Наложницы целуют совсем иначе. — Он продавил до зубов: — Поцелуй меня, Мирая.

По позвоночнику пробежала колкая волна. Я не шелохнулась, лишь напряглась, деревенея в его руках.

— Это приказ, ваше высокородие?

Он сцепил зубы:

— Если так хочешь. Я купил тебя на эту ночь. И могу требовать все, что сочту нужным.

Он был прав, я даже не видела цинизма в этих словах. Купил. Как кусок мяса. Теперь ему ни к чему улыбаться. Ни к чему гулять со мной. Ни к чему слушать мои глупые истории и делать вид, что они интересны. Все, наконец, встало на свои места. Наконец-то все честно… Но что будет потом? Когда Грейн уйдет, а проклятый лигур останется? Я отчетливо увидела перед глазами темное лицо, холодные глаза. В ушах раздавались слова, которые я не смогу забыть: «Гость придет и уйдет. А я — останусь. Рядом… очень близко…»

Я опустила глаза, чтобы не смотреть на Грейна. Зачем он пришел так рано? До того, как лигур получит все, что хочет? Зачем он вообще пришел? Если бы мне дали выбор — он был бы очевиден. Но выбора не было… Не было.

Я уперлась ладонями в гладкую грудь Грейна, пытаясь отстраниться:

— Тогда чем я буду отличаться от ваших наложниц, ваше высокородие?

Он лишь крепче притянул меня к себе:

— Ты уже от них отличаешься.

Его рука скользнула по спине, но вдруг замерла. Я почувствовала, как он напрягся, по лицу пробежала тень. Грейн бесцеремонно сгреб подол моего платья, рука скользнула по голому бедру, коснулась талии, обожгла спину. Пальцы замерли, нащупав шрамы. Грейн притянул меня к себе еще сильнее:

— Что это?

Я сжалась, лишь по-прежнему упиралась ладонями в его грудь. Молчала. Грейн развернул меня и одним рывком разорвал ворот, оголяя спину. В ушах стоял треск ткани. Я почувствовала, что он отстранился.

— Что это? Тебя били?

Я лишь сгорбилась, закрыла лицо ладонями. Вновь почувствовала, что он коснулся шрамов кончиками пальцев.

— За что тебя высекли? — он будто сцеживал слова сквозь зубы.

Я молчала. Что я скажу? Что это дело рук полоумной высокородной стервы? Что это изменит?

Я вернула на плечи слетевшие лямки:

— Разве здесь нужны предлоги?

Грейн какое-то время молчал, вдруг сдернул разорванное платье, и оно упало к ногам. Я осталась совершенно голой. Он рассматривал меня, я буквально чувствовала спиной раскаленный взгляд. Рассматривал всю меня. Обошел вокруг, вновь остановился за спиной.

— Мой отец любит сечь рабынь. По поводу и без. Особенно когда повздорит со своей женой.

Я внутренне сжалась. Тогда, тем более, к чему эти вопросы? Кажется, для Грейна все это тоже в порядке вещей.

— Сколько раз тебя высекли?

— Только однажды… — Я с трудом сглотнула: — Пока…

Я напряглась, когда вновь почувствовала его касание, теплое и осторожное. У него были мягкие руки. Прикосновение отдавалось легкой дрожью, но я не испытывала стыда. Он подошел совсем близко, опалял шумным дыханием макушку:

— Кто это сделал?

Я молчала. Мне уже ничем не помочь, а вот излишняя откровенность может сделать только хуже. Если устроители узнают, что я выдала тайны Кольер — мне здесь не выжить.

Грейн положил руку мне на плечо:

— Кто? Господа держатели?

Я покачала головой.

— Твой заказчик?

Я не шелохнулась.

— Ты знаешь, кто он?

Я помедлила, но покачала головой. Будет только хуже… Еще хуже.

Грейн отошел, но тут же вернулся, и я почувствовала, как на плечи легла шелковая ткань. Он укрыл меня своим халатом, пахнущим горьким риконом. Вместе с тканью будто опустилось какое-то опустошенное спокойствие, которое выливалось беззвучными слезами. Грейн больше не дотронулся до меня. Вернулся в кресло.

— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.

Грейн слишком хорошо помнил пронзительный визг, часто оглашающий тотус или покои отца. Когда он был мальчишкой, едва расставшимся с матерью, эти экзекуции были показательными и чуть ли не ежедневными. Чтобы он усвоил разницу. Чтобы ощутил вкус собственного положения и собственного превосходства. Отец слишком сильно хотел видеть истинного высокородного сына, свою копию не только внешне. Это всегда опустошало. Крики долго стояли в ушах, а вид исполосованных тел преследовал по ночам. Это было жестоко. Но отец всеми силами старался вбить в голову сына простую истину — высокородному можно все. Все, что не запрещено императорской волей и Кодексом Высоких домов. Даже если речь идет о чужой жизни. Жалость в подобном деле осуждалась и презиралась.

Однажды Грейн проявил упрямство, ушел, не желая смотреть на чужие страдания. Тогда отец сам нашел его в одной из комнат и несколько раз прошелся хлыстом по спине, пояснив, что это достается исключительно низкородной половине. Грейн сам не знал, что поразило тогда больше: боль или унижение.

Грейн смотрел на белую спину, уродливо изрытую свежими, еще ярко-розовыми рубцами. И внутри все переворачивалось. Сжималось до мучительной судороги, когда он представлял, как хлыст вспарывает тонкую нежную кожу. Рвет, рассекая до крови. У вериек кожа грубее, и кровь на красном почти не заметна. У вальдорок… о, этих мог рассматривать разве что Ледий.

Грейн протянул руку, коснулся ужасных шрамов кончиками пальцев. Мирая вздрогнула, напряглась, будто ждала удара. Немудрено. У какого высокородного выродка поднялась рука? Но зрелище было чудовищным. Грейн невольно вспомнил ее мечтательную улыбку, ее смех, как она касалась его волос, и внутри что-то замирало. Теперь в ушах раздавался свист хлыста и визг. Не ее, чужой. Но Мирая наверняка кричала. Почти так же. Это невозможно вынести молча — он сам прекрасно знал. И они оставили шрамы… Отец не любил потом смотреть на дело собственных рук — дворцовые медики бесследно убирали отметины с истерзанных тел. Здесь же не пожелали… даже понимая, что это обесценит Мираю, как рабыню. Чем больше шрамов — тем доступнее цена. Странное решение: либо слабака, либо женщины.

Грейн подавил порыв положить руки ей на плечи, хотя желание касаться мучило с того самого момента, как Мирая вошла. Почти выкручивало, тянуло жилы. Теперь боялся напугать. Лишь приблизился вплотную, вдыхая знакомый запах волос, и внутри предательски защекотало, зазвенело, отозвалось покалыванием в висках. Странное чувство. Томительно-приятное и одновременно паническое. Будто глотнул горанского спирта или задохнулся ядовитым дымом дарны Ледия. Грейн с усилием выдохнул, словно избавлялся от морока: