Я инстинктивно вернула прибор в карман и продолжила путь, ежесекундно прислушиваясь. Я смертельно боялась сигнала тревоги. Вздрагивала от каждого шороха, но в то же время думала о том, посмеют ли? Кольеры не открывают своих тайн. Едва ли рискнут придать мой побег огласке. Мне хотелось так думать, но это были лишь предположения. Я ничего не знала наверняка. Не знала, насколько далеко они могут зайти.

Я шла так быстро и так долго, как могла. Мне повезло в том, что стояла глубокая ночь. Крупные налитые луны хорошо просматривались. И здесь, на земле, в этот час совсем не было прохожих. Запоздавшие пешеходы наверняка предпочитали подвесные мостки, поближе к свету. Я же старалась держаться подальше от магистралей и подсвеченных домов, жалась в темноту, к земле. Но скоро наступит утро, и все увидят мое рабское платье. И что тогда? Как же я пожалела, что оставила проклятую мантию в галерее у ангара… Но уже ничего не вернуть.

От усталости тряслись руки. Я часто сбивчиво дышала, чувствуя необходимость в отдыхе. Сейчас я больше всего хотела просто сесть и почувствовать опору. Нужно все обдумать и решить, как быть дальше. Как добраться до дома? Но понимала, что не должна оставаться на земле — так меня слишком просто найти. Я выбрала в поле зрения самое темное здание старого образца. Похожее на высоченный врытый столб, обвитый паутиной старых металлических лестниц и балконов. Такие давным-давно перестали строить, но они все еще оставались жилыми и уродовали городские виды. Самые большие кварталы еще сохранились у Котлована.

Я осторожно поднималась по скрипучей лестнице, стараясь издавать как можно меньше шума. На самый верх забираться нельзя — меня будет слишком хорошо видно с воздуха. Самым разумным было остаться на срединных этажах в укрытии глубоких дверных ниш. Паутина лестниц служила дополнительным прикрытием. Я забилась в самый угол, села на пол, вытянула гудящие ноги и с наслаждением прислонилась спиной к дверной створе.

Но только сейчас я поняла, насколько устала и замерзла. Я была разбита. Казалось, между моментом, когда я вошла в проклятую сепару лигура и вот этим самым мигом прошла целая жизнь. Много-много времени, пропасть. Не укладывалось в голове, что весь этот кошмар могли вместить всего лишь несколько часов. Я чувствовала себя в невесомости. Недоставало сил даже пошевелить рукой. В горле пересохло, пустой желудок отдавался резью. Я прикрыла глаза, стараясь выровнять дыхание. Представляла, что открывается дверь, дверь в мой дом, и я вхожу. В тепло, в знакомый запах. Вижу маму, Ирбиса. Как обнимаю их обоих. Как пью в кухне чай с любимыми пирожными. И рот наполнился слюной от одного воспоминания о восхитительном розовом креме. Пирожные тоже были в прошлой жизни. Давно-давно.

Глаза защипало. Я с силой обхватила себя руками и согнулась пополам, задушенная беззвучным рыданием. В последний раз я лишь смотрела на них, задыхалась от аппетитного запаха… но не притронулась. В Кольерах знали обо мне все.

Я зарыдала так, что сама испугалась этого раскатистого рычания, которое разнеслось по длинному пустому коридору. Но ничего не могла поделать — это горе оказалось сильнее меня. Осознание было безжалостным, как заряд в самое сердце. Но я будто, наконец, открыла глаза.

Мне нельзя домой.

Я коченела от этой мысли. Не понимала, почему она пришла только сейчас, теперь? Дома станут искать в первую очередь. А больше мне некуда идти. Нет никого, кому бы я могла настолько довериться. Я замерла, зажимая рот ледяными ладонями. Казалось, что я сейчас умру. Но как же хотелось жить!

В голове, вдруг, что-то оглушительно лопнуло, я словно провалилась в пропасть, ударилась затылком. А к горлу прижалось ледяное острие.

Элар покачал головой и прикрыл глаза. Этот жест не давал ни единой зацепки. Просчитанный, осознанный, ровный.

— Не могу.

Гадкое ощущение тупика.

Грейн сглотнул и потянулся за сигаретой, чтобы занять руки. Запустил в легкие порцию дыма и пристально посмотрел на Элара:

— Но ведь знаешь… Ты все знаешь.

Они сами не заметили, как перешли на «ты». За неприятной беседой никто даже не обратил внимания на эту естественную перемену. Казалось, так было всегда.

Элар облизал пересохшие губы:

— В этом и заключается моя работа: все знать и хранить эти тайны. Кольеры ничто без тайн. Без чужих грязных тайн…

Грейн шумно выдохнул:

— Посодействуй. Дай мне хотя бы шанс.

Элар промолчал, лишь в бессилии опустил голову.

Грейн откинулся на спинку кресла, с нажимом потер уставшие глаза. В последние дни он почти не спал. Не мог. А в груди словно тикала антикварная бомба с часовым механизмом. С пульсацией, громко и навязчиво.

С Липеи возвращались в каком-то ненормальном согласии. Урсула вдруг стала покладистой, сговорчивой, понимающей. Тихой и мягкой, словно стерву подменили. Но единственное, что вводило ее в полумертвое оцепенение — животный страх, что Грейн предаст ее поступок огласке. Это означало конец всему.

Урсула покорно согласилась поехать на Саклин для вскрытия сделки, но это не принесло результата. Ни единого следа. Ни единой зацепки. Стерва оказалась абсолютно чиста, формально не проводила никаких несогласованных операций. Как и Радан. Но оба уже ничего не отрицали и сходились в утверждении, что избавиться от Мираи буквально вынуждали, напирая на то, что труп раба всегда регистрируется на владельца. Урсула впадала в панику от одной этой мысли, опасаясь, что все вскроется.

Элар утверждал, что к этим манипуляциям не причастен. Но он знал ответ. Знал, кто этот покупатель. Даже не отрицал этого. Но проклятые тайны Кольер не позволяли ему нарушать этот негласный «кодекс чести». Заставляли молчать. Но Грейн не собирался уходить ни с чем. Он затушил сигарету, прочесал пальцами волосы.

— Выкупи ее сам, выступи посредником, не вовлекая меня в ваши священные тайны. Назови любую цену. Слышишь, любую! И я буду твоим должником. Вытащи ее!

Элар смотрел исподлобья, потирая переносицу. Пристально, как-то липко. Но этот взгляд будто затухал, мрачнел.

— Вот как… Надо же…

Грейн нахмурился:

— Что?

— Я мог бы догадаться… Ты знал ее, да? До Кольер? Или может даже…

Элар не договорил, но Грейн ясно увидел это несказанное. В этих стенах даже само это слово казалось неуместным, странным, придуманным, смехотворным. Но именно теперь и показалось правдивым. Легким, невесомым. Его не мог рассмотреть глупый мальчишка, ничего не знающий о любви, не видевший ее ни в себе, ни вокруг. Любовь — это миф, и никто не знает наверняка, существует ли она. А правда в том, что от воспоминания о Мирае теплело в груди. Грейн хотел видеть ее. Даже не имея возможности коснуться. Он хотел быть уверенным, что с ней все хорошо. Это было важнее всего. Важнее всего…

Он посмотрел на Элара:

— Так ответь мне!

Полукровка пожевал губу:

— Поздно, друг мой. Теперь ее не продадут ни мне, ни кому-либо другому.

— Почему?

Элар с усилием сглотнул, уголки губ дрогнули:

— Прошлой ночью девчонка сбежала, проявив…— он нервно барабанил пальцами по столешнице, — поразительную изобретательность.

Грейн остолбенел:

— Сбежала? Из Кольер? Это глупая шутка?

— Хотел бы я, чтобы это было шуткой.

— Где она теперь?

Элар лишь повел бровями:

— Пока неизвестно…

Грейн рывком подался вперед, чувствуя, как шумит в ушах:

— Не ищи ее, позволь уйти! Я компенсирую убытки.

Элар молчал, но по напряженному лицу было видно, что он не последует этой просьбе. Наконец, полукровка качнул головой:

— Ты же понимаешь, что не могу. Не один я ее ищу. Но поверь, теперь выкупить ее нет ни единого шанса. Даже у меня. Ни за какие деньги.

Грейн сглотнул:

— А если я найду ее первым?

Элар вновь пожевал губу:

— Все, что я могу предложить тебе в этой ситуации… — он нахмурился: — Некое подобие честности.

— Разве у честности может быть подобие? Она либо есть, либо ее нет.