Впервые в жизни меня мыли другие люди — две худенькие девочки-норбоннки. Это было неприятно, странно, но я молчала. Причесывали, одевали. Если, конечно, можно назвать одеждой сетку из колец агредина, которой были прикрыты мои бедра. Кажется, большего не полагалось. Я глохла от страха и стыда, покрывалась мурашками, беспрестанно хотела пить, потому что во рту пересыхало. Но воды мне не давали. О да, я могла догадаться, почему. А, может, и не могла…

Я больше ни о чем не спрашивала. Молчала. Пальмира придирчиво оглядела меня, и я увидела в ее руках накидку, какие носят высокородные госпожи, когда хотят скрыть лицо. Но эта была красной. Алая, как мантия Великого Сенатора. Имперка укрыла меня, убрала ткань с лица, показала прорези, в которые нужно продеть руки. Оглядела, поджав губы, удовлетворенно кивнула.

— Держи.

Пальмира сунула мне в руки блестящий металлически поднос с гладкими подвижными ручками. Они проворачивались в зажатых кулаках, от чего поднос ходил ходуном. Удерживать его через прорези в накидке было еще неудобнее, к тому же, он был неожиданно тяжел для своего изящного вида. Слишком тяжелый, чтобы долго держать на весу. Слишком.

Я посмотрела на имперку:

— Что это?

— Держи крепко. Поняла?

Я повернула поднос, покрутила ручку кончиком пальца:

— Он сломан. Ручки не держатся. Его можно уронить. И почему он такой тяжелый?

Я попыталась вернуть, но Пальмира всучила обратно:

— Так надо. — Она уставилась в мое лицо. Какое-то время молчала, поджав губы. Вдруг тронула мою руку теплыми пальцами, но я сбросила это касание. — Удержи этот поднос, что бы ни происходило. Поднос и то, что будет на нем. И, может, тебе повезет.

От этих слов пробрало морозцем:

— Значит, ты соврала. Ты знаешь, что там будет.

Пальмира едва заметно кивнула:

— Теперь знаю в какой-то степени.

— В какой-то? — я даже усмехнулась.

Она снова кивнула, не обратив внимания на усмешку:

— Я понимаю о формате мероприятия. Но кто… что… как именно разовьются события — всегда непредсказуемо.

Пискнул навигатор, Пальмира сосредоточенно вглядывалась в прибор. Подняла голову:

— Пора.

Она опустила на мое лицо накидку, и теперь остались видны только руки с проклятым подносом. Он был пуст, но я уже чувствовала напряжение в пальцах. Сколько придется его держать? Сколько я смогу его продержать?

Пальмира оглядела меня с ног до головы, кивнула сама себе. Посмотрела туда, где мое лицо скрывала непроницаемая вуаль:

— Просто держи. Сколько сможешь. По крайней мере, не будь первой.

Вот теперь стало страшно так, что я не могла пошевелиться. Меня будто заморозили.

Пальмира порылась в своем кармане, ее тонкая рука взметнулась перед моим лицом, и я почувствовала, что она что-то приклеила на вуаль у меня на лбу. Сверилась с навигатором, кивнула:

— Пойдем. Нельзя заставлять ждать.

Я не шелохнулась.

— Что ты приклеила?

— Метку.

— Что она значит?

Пальмира покачала головой:

— Не знаю. Честно.

Я ей не поверила ни на мгновение. Но что от этой веры. У меня не оставалось выбора. Я крепче вцепилась в поднос и вышла из комнаты вслед за Пальмирой.

Музыка и запах — первое, что окутало меня, когда мы вошли в очередную серую дверь. Цветы амолы, приторность каких-то пряностей и знакомый характерный душок, который будто мелкой пылью пробирался в горло. Дарна. Я ни с чем не перепутаю эту вонь. Так в последнее время пахло от Ирбиса. Несло. От одежды, от рук, от волос. Вещи неизменно отправлялись в чистку, но день за днем все повторялось. Я навсегда запомнила этот запах. И то дурманное безумие, которое искрами пряталось в его серых глазах. Однажды мама назвала их шальными, но Ирбис клялся, что никогда не курил это дерьмо, просто пропах. Мама не верила, конечно, но ничего не могла поделать: брат уходил вечером и возвращался под утро. Не спрашивая, почти каждый день. Он был неуправляем. Даже если его запирали — замки не держали. Мама боялась, что он связался с плохой компанией, но настоящего исхода никто не мог вообразить. Даже сам Ирбис. Он оказался лишь расходным материалом в руках тех, для кого чужая жизнь имеет ничтожную цену. Да, имперский выродок за меня заплатил, но он покупал не мою жизнь — мое тело и мою свободу.

Мы миновали несколько проходных комнат. Пустых, полутемных. По мере нашего продвижения звуки усиливались, запахи сгущались, и становилось панически страшно. Нудная обволакивающая музыка будто облепляла паутиной, доносилась из всех щелей. Тонкие дудочки; далекие, но какие-то глубокие и объемные барабаны. Размеренные, как удары сердца, ритмичные. Но нет — мое сейчас трепыхалось безумной бабочкой, сбивалось. То заходилось, то замирало. Порой казалось, что оно вот-вот оборвется — даже щемило в груди. Не оставляло ощущение, что меня облили чем-то сладким, клейким. Отвратительным.

Пальмира остановилась перед створкой двери, и у меня затряслись колени. И руки наверняка ходили бы ходуном, если бы я не держала проклятый поднос. Даже не сгибая локтей, я уже устала от этой тяжести, пальцы немели. Сколько я смогу продержать еще? Вопреки желанию я снова и снова видела перед глазами истерзанную Финею. Бесчувственную, в тонких свежих рубцах. Сейчас казалось, что она очень легко отделалась. Что ей повезло. Повезет ли мне?

Я смотрела на безликую дверь, но не видела — в голове билась назойливая мысль, которая оглушала: если я смогу выйти отсюда живой — я сбегу. Клянусь! Кто бы что ни говорил. По крайней мере, попытаюсь. Не верю, что никогда никому не удавалось. Они лгут! Все лгут!

Пальмира в очередной раз сверилась с навигатором, провела пальцем по полочке ключа. Дверь пискнула, отворилась. Этот звук вернул меня в реальность. Я застыла в нерешительности, и сопровождающим вальдорцам пришлось толкать меня в спину. Будто в пропасть. Но они уже не вошли вслед за нами.

Я даже растерялась, увидев столько красного. Фигуры, как и я укрытые накидками, стояли вдоль стены шеренгой в полном молчании. Десять человек. Десять женщин. Это ясно прочитывалось по очертаниям грудей, по торчащим горошинам сосков. И это зрелище заставило меня отвести глаза. Сама не знаю, почему. Все это казалось сейчас бесстыднее, чем если бы девушки стояли голыми. Красная ткань лоснилась, подчеркивая рельеф тел. Все здесь приобретало какой-то исковерканный, томительный оттенок похоти, которой, казалось, были пропитаны даже стены. Звуки, запахи, эта призывная вызывающая краснота… Я с трудом сглотнула, понимая, что выгляжу так же. Прохлада и страх заставляли мои соски сжаться до боли, ощущалось малейшее скольжение ткани, кожа покрывалась мурашками. Только не седонин… Лишь бы не седонин.

Каждая из десяти женщин держала в опущенных руках знакомый поднос. Одинаковые алые коконы, которые разнились лишь ростом. Я отчетливо видела отметины на лбу, поверх вуали — маленькие светящиеся белым круги. Это походило на какой-то индикатор. Внутри сжалось: значит, у меня на лбу такой же круг. Теперь казалось, что он прожигает кожу.

Я шагнула к Пальмире:

— Что у нас на лбу? Ответь, прошу.

Я старалась говорить тихо, но Пальмира лишь настороженно огляделась, шикнула на меня и заставила встать у стены, рядом с остальными. Тут же отошла, будто боялась, что я вновь заговорю. Вперед вышел свободный имперец в темно-синей мантии. Щуплый с блеклыми жидкими волосами. Он оглядел шеренгу, заложил руки за спину:

— Рабыни, обувь долой!

Я видела, как девушки завозились, скидывая мягкие туфли. Мне ничего не оставалось, как последовать их примеру. И вот я стояла на гладком холодном камне. Босая, я чувствовала себя еще более беззащитной, и тело вновь сковало от панического страха.

Имперец окинул взглядом наши ноги, кивнул:

— Поднимите подносы.

У меня не мелькнуло даже мысли о том, что мы будем прислуживать за столом. Нет, тут что-то другое, что-то отвратительное. Что сказала Пальмира совсем недавно? Что я должна удержать этот проклятый поднос, что бы ни происходило. По крайней мере, не быть первой. Но что произойдет?