Грейн никак не отреагировал на эти слова.

— Я плачу, Элар, разве я не имею права на правду? Ну же? Сколько раз она девственница? Это не повлияет на мой интерес.

Элар замялся, но все же ответил:

— Когда она прибыла, меня заверили, что она девственница. Медик утверждает, что было лишь единичное проникновение около двух лет назад. У нас не было выбора, пришлось восстановить, чтобы не разочаровать господина заказчика. Единожды. Клянусь, мой друг, единожды. Девка почти не тронута.

Грейн приложился к бокалу, чтобы скрыть замешательство, и с усилием сглотнул. Он понимал, что Элар не солгал. Значит, не было никого.

Никого…

Он вернул бокал на стол:

— Скажите-ка мне: если у этой рабыни есть заказчик, почему она доступна? Я был здесь всего две недели назад. Она уже наскучила? Почему она осталась девственницей?

Элар вытянул губы, пожал плечами:

— Такие сведения мне недоступны. Таково распоряжение господина заказчика — предоставлять эту рабыню всем, кто пожелает. И так, как пожелают. Без ограничений.

Грейн сглотнул, чувствуя, как засвербило в горле — пожелать могут всякое…

— И многие уже… пожелали?

Элар кивнул:

— Желающие есть, вещь слишком хороша… Но я не посмею поспешно распорядиться рабыней, когда вы, мой друг, проявили такую заинтересованность.

Грейн молчал. Спрашивать о личности этого странного заказчика было совершенно бесполезно — такие тайны не раскрывают, хоть пытай. А еще вероятнее, что истинного заказчика Элар даже не знает. Такие дела редко обделывают напрямую.

— Ее продали Кольерам?

Элар покачал головой:

— Нет. Но не в наших правилах спрашивать о мотивах, ваше высокородие. Мы лишь получаем распоряжения и исполняем их со всем тщанием. Рабыня ваша, если угодно. Но отдать вам ее в полную собственность я, разумеется не могу. Но могу придержать, пока эта девка вам не наскучит.

Грейн привычным жестом припечатал к столу стопку чипированных золотых. Только наличные — Кольеры никогда не принимают в подобных вопросах платежи, оставляющие след.

— Так придержите. Я готов возместить вам возможные издержки. Хоть вы и с лихвой покрываете их с помощью Тандила.

Элар просиял, сделав вид, что не заметил намека:

— Ваше высокородие не считает геллеров… и может себе это позволить.

Грейн, в свою очередь, проигнорировал это уточнение — Элар будет шелковым до тех пор, пока не сольют Тандила. Потом Грейн утратит это привелигированное положение.

— Но у меня будут особые пожелания.

Лицо Элара сочилось благодушием:

— Разумеется. Как без этого? Прошу лишь помнить о том, что вы не можете лишить эту рабыню жизни. Она — не ваша собственность. В остальном, мой друг, вы абсолютно вольны.

Пальмира сказала, что мне приказано явиться в оранжерею. Заверила, что никакого подвоха, и меня ждет господин Керр.

Я шагала за имперкой по знакомым безликим коридорам, а сердце готово было выскочить из груди. Здесь все слова теряли свой исконный смысл. В последний раз меня тоже привели в оранжерею… Так что, место не имело никакого значения. Самое главное — кто тебя там ждет. Страх засел в груди и колотился о ребра. Это невозможно.

В последние два дня я сходила в тотусе с ума. Ежеминутно ждала появления лигура, но ничего не происходило. И это было пыткой, потому что сомнения пускали корни. Я боялась вновь сделать какую-то глупость. И сейчас от страха мне пришла в голову очевидная мысль, которая будто ошпарила: он ждет, что я сама буду умолять о встрече с ним. А потом приползу на коленях, как он и хотел. А я молчала. И сейчас, в серой пустоте этих коридоров вдруг показалось, что может быть уже поздно. Упущено. Куда Пальмира ведет меня?

Я остановилась, как вкопанная:

— Постой!

Пальмира тоже остановилась, с недоумением обернулась:

— Чего тебе?

Я сглотнула:

— Мы, правда, в оранжерею? Правда, господин Керр приказал?

Пальмира кивнула?

— Да.

Как же хотелось верить!

Я вновь сглотнула:

— Ты можешь выполнить одну мою просьбу?

Она поджала губы:

— Смотря какую.

— Кое-что передать Кондору. Передай, что я согласна. На все. И благодарна.

Я хотела разом пресечь для себя все пути к отступлению. Чтобы больше не сомневаться, не думать, не надеться на что-то. Иначе можно сойти с ума. Все: сказала, будто сожгла мосты.

Пальмира поджала губы, поправила:

— Господину Кондору.

Я опустила голову:

— Называй, как хочешь, хоть императором. Мне все равно. Нет никакой разницы.

Имперка какое-то время молчала. Наконец, будто опомнилась, кивнула:

— Все правильно. Ты не могла рассудить лучше.

Я выпрямилась, напряглась. Меня лихорадило от какой-то нездоровой решимости.

— Только передай, как можно скорее. Так и скажи: «Она одумалась». Слышишь?

Имперка кивнула:

— Не переживай. Сделаю, как просишь. Как только появится — сразу все скажу. Не забуду.

Внутри ухнуло, будто я прыгнула с высоты:

— Появится? Разве его здесь нет? — казалось, даже вдох дался легче.

Она снова медлила, будто слова подбирала с трудом:

— Он здесь… бывает… — Пальмира как-то судорожно неестественно сглотнула, — … наездами, не слишком часто. Теперь, к счастью, чаще. — Она подняла голову: — Полагаю, из-за тебя.

А у меня внутри полыхнуло огнем:

— «К счастью»? Ты в своем уме? К какому счастью?

Пальмира лишь как-то механически кивнула:

— Надеюсь, он еще долго будет расположен к тебе. Постарайся не наскучить. Так будет лучше.

Я внимательно всматривалась в ее отрешенное лицо. Что она несет?

— Для кого лучше? Помнится, ты советовала совсем другое. Совсем, совсем другое!

Она открыто посмотрела мне в лицо, и ее застывшие глаза будто блеснули стеклом:

— Я ошибалась. Нужно, чтобы он не утратил интереса.

— Кому нужно?

Она коснулась моего плеча, поглаживала. Наконец, натянуто улыбнулась:

— Тебе нужно. Кому же еще? Ты правильно рассудила. Все правильно. — Она будто очнулась: — Пойдем, тебя ждут в оранжерее. Смотритель решил, что ты толковая. Видишь, как повезло. Благодари свои знания.

Пальмира развернулась и зашагала вперед. Вероятно, думала, что удачно перевела тему, и мысль об оранжерее меня собьет.

Оранжерея… Неужели все же не соврала?

Теперь здешний сад вызывал во мне смешанные чувства. Эта высокородная стерва будто испоганила то, что я любила. Дотянулась своими руками, запачкала, изодрала. И Радан вместе с ней. Но все это казалось сейчас пустым, далеким. Я думала только о лигуре. Постоянно о нем. С ужасом, с обреченностью. Думала даже тогда, когда, казалось, ни о чем не думала. Ежесекундно убеждала себя, что уже сделала выбор. Боялась усомниться. Я хотела все поторопить. И все время мнилось, что я буду стойкой, вопреки заверениям Финеи. Я понимала, что это всего лишь глупая бравада… Но его присутствие всегда несло что-то разрушительное, будто меня прижали сапогом, как жука, и раздавили, проворачивая ногой снова и снова. Пока не останется омерзительное вязкое пятно. Так я себя чувствовала после общения с ним. Но к этим ощущениям приплетался еще и жгучий стыд, от которого хотелось завыть.

Сейчас Пальмира все усугубила, невольно заронила очередную глупую надежду. Надежду на то, что это чудовище появится очень нескоро. Я уцепилась за эту мысль не столько рассудком, сколько подсознанием. Я уже ждала отсрочки. Проклинала ее, но ждала, вопреки собственному решению и здравому смыслу.

Но сама Пальмира… Я прекрасно заметила, какой странной она стала, едва зашел разговор об этом чудовище. Она явно врала, недоговаривала. Но какая ей польза от моей сговорчивости? Надеется выслужиться? Как Финея? Куда больше? Пальмира не рабыня. И при чем здесь лигур, если Пальмире покровительствует Элар? Я сама видела, как она ему руки целовала. В голову лезло только самое глупое обоснование — предположение, что имперка попросту влюблена. Иначе к чему ей визиты Кондора?