Поднос могли принести молча, просто оставить. И у меня не было ни малейшего сомнения, что озвучено было специально. «Распоряжение господина Кондора». Будь он проклят! Будь он проклят! Чего он добивался? Что упаду в ноги из благодарности за несколько капангов? Стану целовать руки за пирожное? Не притронусь! Сдохну, а не притронусь! Даже слезы высохли.

Первой мыслью было вышвырнуть все в унитаз за перегородкой, но я вовремя опомнилась. Обнаружив пустые блюда, сочтут, что я все съела. Нет! Пусть видит! Чем бы мне это не грозило! И пусть ему непременно доложат. Плевать, что будет после.

Я отставила поднос на ступеньку у перегородки. Вернулась на кровать и села, повернувшись спиной. Но запах уже распространился по комнате и сводил с ума. Через какое-то время я начала обостренно улавливать и пряные кондитерские нотки. Но это была моя маленькая война. Пусть бессмысленная, ничтожная. Не притронусь!

Как он узнал? Конечно, никто не в силах прочесть мысли, но в простое совпадение я не верила. Капанги — пусть. Многие имперцы любят капанги с детства. Но Лирика, например, их терпеть не могла, даже запаха не выносила. А пирожные… Из тысяч видов пирожных, которые продаются в Сердце Империи, он выбрал именно эти. Любимые. Из крошечной кондитерской…

Я похолодела от мысли, что им может быть известно обо мне абсолютно все. Но нет… кажется, не все. Они ничего не знали о Грейне.

Грейн был сыном управляющего в доме кого-то из Мателлинов. По крайней мере, так говорил. Может, врал, но это давно было не важно.

Мы познакомились в один из вечеров на том самом плавающем мосту. Уже стемнело, мост зажегся огнями. Мы с Лирикой, по обыкновению, стояли на «нашем месте», под подсвеченной стрельчатой аркой, и доедали пирожные. Смеялись над чем-то. Я не удержала пирожное, и крем ухнулся прямо на грудь, на форменное платье. Грейн подал мне платок, был так мил и приветлив, что даже предложил отвезти домой в своем личном корвете.

Он показался мне тогда принцем из сказки. Светловолосый, темноглазый. Держался с таким достоинством, что был похож на высокородного. Я была очарована… Грейн стал встречать меня после работы. Я, вопреки обыкновению, старалась уйти пораньше, чтобы провести время с ним. А маме врала, что в оранжереях очень много дел. Думаю, она верила. Если бы что-то подозревала — я бы заметила это сразу, она бы просто не оставила меня в покое… Я не находила себе места от этой лжи. Но и поделиться не могла: знала, что не встречу понимания.

Когда я была маленькой, между нами никогда не было тайн — я всегда всем делилась прямо с порога, потому что не было никого ближе мамы. А потом, после смерти отца, все изменилось. Мне было двенадцать, Ирбису — всего семь. Но я будто резко выросла, а брат так и остался навечно перелюбленным маленьким мальчиком. С тех пор я была обязана соответствовать каким-то маминым идеалам, но, по сути, она упорно пыталась сделать из меня свою полную копию. Я понимала это только сейчас: она не умела уговорить — навязывала свое мнение всеми возможными способами, которые казались ей «незаметными и мягкими». Я должна была любить то, что любит она, потому что «мама знает, как лучше». Поступать только так, как одобрит мама. Даже в тогда еще своей отдельной комнатке я не могла расставить мебель так, как нравится мне. Повесить на стену картинки из ботанической энциклопедии, мою любимую эулению круглолистую с соцветиями фантастической красоты, шторки травянисто-зеленого цвета, потому что маме это не нравилось. Она любила другие картинки… И другие цвета… Я замыкалась. Между нами со временем будто росла перегородка из жидкого стекла. Утолщалась, утолщалась. Нет, я не стала любить маму меньше — она такая, какая есть, просто больше молчала, совершая свои личные маленькие «подвиги». Порой поступала наперекор, но в мелочах — всегда боялась сильно обидеть ее. Была ли я упрямой? Была… Фантастически упрямой. Но не видела другого способа хоть как-то отстоять себя. Я терпела — но не менялась. И не прогибалась. Мы обе были упрямыми.

Конечно, я не могла даже заикнуться о своих романтических встречах — все моментально подверглось бы решительному осуждению и запрету. И я молчала… Мне искренне казалось, что я влюблена. Я и была влюблена, потому что мои мысли снова и снова возвращались к нему, а сердце наполнялось теплом. Я даже втайне надеялась на брак, хотя наше с Грейном социальное положение было неравным. Сын управляющего высокого дома… недосягаемая высота для простой имперки. Я старалась об этом не думать, потому что уже не могла представить рядом кого-то другого. Другой был не нужен.

Но Грейну довольно скоро надоели подобные встречи. Прогулки в хрустальных садах, посиделки в маленьких кафе. Наша невинная болтовня. Он называл это играми, все время намекал на нечто большее, серьезное. И я сдалась, опасаясь обидеть его или вовсе потерять. А еще — показаться зажатой дурой. Решила, наконец, позволить себе быть взрослой.

Все случилось прямо в корвете — никакой нарочитой романтики. Словно я расплачивалась по какому-то неизвестному счету. Я не испытала того восторга, о котором девчонки говорят, краснея и многозначительно закатывая глаза. Хоть и была согласна на все, лишь бы с ним. Только с ним. Может, потому, что Грейн вдруг резко переменился, обернувшись кем-то другим, незнакомым. И я буквально чувствовала, как он отдаляется, как между нами разверзается глубокая черная пропасть. И не понимала причины. Его поцелуи, еще совсем недавно такие пьянящие и нежные, обдавали холодом. Руки, в которых я таяла, стали жесткими. Он будто злился на меня. Или даже ненавидел. Но за что? Что я сделала не так? Чем оскорбила? Мои вопросы остались без ответа. А потом я ждала, каждый день. Но он больше не пришел на плавающий мост.

Я ни с кем не делилась своей тайной, считала, что поделом. За глупость и доверчивость. Чтобы отболтаться перед Лирикой, я соврала, что Грейн был вынужден уехать вместе с отцом. С тех пор я не заводила романтических знакомств. Это слишком больно. Предпочитала думать, что это не для меня.

Наверное, сейчас я должна была испытывать хотя бы крошечное удовлетворение от того, что не все досталось этим ублюдкам. Пусть глупо, странно, но то, что со мной произошло тогда, было хотя бы понимаемо. Таких влюбленных глупышек, какой я была тогда, миллионы. Были и будут. Только спустя какое-то время я по-настоящему поняла, что мне повезло — я не забеременела. Могло быть гораздо хуже. Это успокаивало. Но я стала ужасно бояться, что меня в очередной раз используют. И бросят. Я отчаянно не хотела, чтобы мною пользовались, боялась открыться и оказаться осмеянной. А теперь…

Теперь все было очевидно, разделилось на черное и белое. Здесь не может быть середины. Впрочем… Белого здесь не было. Сплошная серость, которая накрепко ассоциировалась с рабскими тотусами. Сплошная чернота и серость, из которой не существовало выхода.

К «щедрым дарам» я так и не притронулась, хоть и умирала от голода. Мы никогда не жили богато, но, к счастью, не знали, что такое полная нищета. Даже когда с деньгами было туго, мама всегда что-то придумывала. Но сейчас страх сломаться был сильнее голода. Намного сильнее. Порой, в оранжереях, мы с Лирикой так увлекались работой, что забывали пообедать. Я знала, что если перетерпеть, голод на какое-то время отступит. Этого хватало, чтобы дотянуть до вечера, но я понятия не имела, как может быть, если терпеть дольше. Хватит ли выдержки и сил?

Живое воображение тут же подсовывало мерзкую картинку, как я срываюсь. У Кондора на глазах. Я ясно видела едва заметную ухмылку на темном лице. Светлый холодный взгляд под прямыми бровями. Травянисто-зеленый — мой любимый цвет. Цвет жизни. Какая ирония… разве у такой сволочи могут быть настолько красивые глаза? Я не должна находить в нем приятные черты — это противоестественно. Чудовище, рабовладелец, изувер. Как все здесь. Ненавижу! Ненавижу!