Я коротко шумно выдохнула, повернулась к зеркалу, оглядывая себя. Желто-зеленое платье цвета молодой листвы, деликатные украшения с изумрудами, высокая прическа. Кажется, я впрямь была красива. И, как у любой женщины, осознающей собственную красоту, сердце запело. Я хотела быть красивой. Самой красивой. Для него.

Я повернулась к Норме:

— Я готова… Пойду найду Грейна.

Она кивнула:

— Тогда я — на парковку. Не тяните тут! А то знаю я вас!

Я лишь улыбнулась и пошла в кабинет.

Грейн сидел за столом и ковырялся в каких-то световых таблицах. Он сделал кучу инвестиций и теперь просиживал за работой целыми днями. Грейн поднялся, когда я вошла, и я увидела, как смягчаются от нежности его черные глаза:

— Ты просто красавица, госпожа главный смотритель. Теперь я точно знаю, какой цветок в твоих оранжереях самый ценный.

Я чувствовала, что краснею:

— Не смущай меня.

— А кого смущает правда? — Он обнял меня, привычно уткнулся в макушку: — Не волнуйся, тебе нельзя. Все будет хорошо. И даже еще лучше.

И я верила ему. Просто верила. Невозможно было не верить.

Я подняла голову:

— Я готова, можем ехать.

Грейн кивнул, но тут же открылась противоположная дверь, и появился Браст. Поклонился:

— Мой господин, к вам его светлость. Ваш отец…

Грейн напрягся, разжал объятия:

— Зови.

Я развернулась и собралась уходить, но он бросил мне в спину:

— Мирая, останься.

Я почувствовала, как пересохло в горле:

— Зачем, Грейн? Это твой отец. Я не хочу…

— Просто останься здесь. У меня нет от тебя секретов.

Я не хотела спорить. Встала у стены и наблюдала, как Пий Мателлин, опираясь на трость, входит в кабинет. Он явился в первый раз.

Он постарел, осунулся, растолстел с той проклятой встречи, когда я видела его в оранжереях. Совершенно седые волосы рассыпались по лазурной мантии. Грейн приосанился, склонил голову:

— Мое почтение, отец.

Старик не поздоровался. Повел в воздухе тростью:

— У тебя недурное жилье…

Грейн кивнул:

— Благодарю, отец. — Он указал на кресло у стола: — Угодно присесть?

Пий тяжело опустился на подушки:

— Угодно.

— Что-то подать?

Старик окинул взглядом кабинет и заметил меня. Пристально смотрел, а я невольно отмечала, насколько они похожи, отец и сын. Наконец, опомнилась, поклонилась. Пий Мателлин оставил мое приветствие без внимания, повернулся к Грейну:

— Я не рассиживаться пришел. Итак… — он пытливо посмотрел на сына, — ты, разумеется, уже все знаешь…

Грейн лишь кивнул.

Нам всем было понятно, о чем идет речь. Несколько дней назад эта полоумная Урсула родила дочь. Очередную дочь… Говорят, со стариком едва не случился удар. Грейн не стал поздравлять отца, решив, что тот расценит этот жест, как издевку.

Грейн опустился в кресло напротив. Молчал.

Пий поколотил по полу кончиком трости:

— Итак… Ты — мой единственный сын. Я намерен обнародовать твое признание по всей форме и подать документ на подпись Императору. Единственное, что я хочу все же получить — твое формальное согласие. После всех твоих выкрутасов.

Мое сердце перестало биться, конечности мигом заледенели. Вот и все… Счастье кончилось. Именно поэтому Грейн не позволил мне уйти, хотел, чтобы я все слышала. Чтобы не мучиться объяснениями. Перед глазами мутнело, будто сквозь пелену я увидела, как Грейн покачал головой:

— Я польщен, отец… Но согласия не будет.

Меня будто укололи булавкой. Пия тоже. Он подался вперед:

— Что это значит?

— Это значит, что я больше не хочу признания, отец.

Старик побелел:

— Ты сошел с ума?

— Напротив — излечился.

Теперь Мателлин багровел. Он вскочил на ноги:

— Опять? Ты в своем уме? Имей в виду, что я могу это сделать и без твоего одобрения!

Грейн поднялся следом:

— Можете, отец. А я могу без вашего одобрения подать обжалование Императору. И я это сделаю. Сами понимаете, чем это может закончиться. Я не переменю своего решения.

Старик недоумевал:

— Почему? Почему?

— А почему я должен соглашаться? Назовите причину.

— Положение, сын! Положение!

— А положение может гарантировать счастье, отец?

— Положение — это… — Пий помрачнел, не договорил. Он не знал, что сказать.

Грейн покачал головой:

— Положение — это тюрьма. Я не хочу провести свою жизнь в плену условностей. Простите, но я не хочу лишаться рассудка от неимения законного сына. Я не хочу жениться на женщинах, которых не люблю, или даже презираю. И я не хочу быть тем, на кого в силу рождения смотрят свысока. Я не хочу быть несчастным, отец, — Грейн покачал головой. — Мне все равно, кто у меня будет. Сын, дочь… Много сыновей или много дочерей… Кто бы это ни был — это будет моя семья. Семья, отец. Семья, которой, по сути, никогда не было. Семья, которой я нужен. И которая нужна мне.

Старик напряженно поджал губы, нервно постукивал каблуком по полу. Долго молчал, будто сказанное только что медленно убивало его. Он словно тускнел, теряя лоск. Наконец, утер лицо ладонью:

— Из-за нее, да? Из-за этой женщины? — он кивнул в мою сторону, и мне захотелось провалиться. — Я сделал ошибку… до конца не признав тебя. Я упустил… в погоне за мифами. — Голос треснул. — Ты вырос достойным наследником… Грейн… Хитрым и хватким. — Старик вновь посмотрел на меня, и я невольно вздрогнула: — Не говори, что ты уже женился…

Грейн покачал головой, подошел ко мне, взял за руку:

— Еще нет, отец. Церемония назначена через месяц. И мы с Мираей будем рады, если вы почтите наш праздник своим присутствием. Для нас это будет большой честью.

Пий Мателлин медленно закивал. Он казался растерянным, уставшим, постаревшим на глазах. Он вновь опустился в кресло.

— Она красивая, твоя Мирая… Почти такая же красивая, как твоя мать.

Я ощутила, как пальцы Грейна сжались на моей руке тисками. Он не рассчитал силу, и мне казалось, кость вот-вот треснет. Но я терпела.

— Вы презирали мою мать.

— Я презирал себя, за то, что любил ее. Единственная женщина, которую я по-настоящему любил. И уничтожил… чтобы оправдать себя. Разве допустимо, чтобы высокородный любил простую имперку? Может, именно за это вселенная карает меня. — Он печально улыбнулся: — Ты — мой сын, моя кровь. И идешь моими стопами. Должно быть, это неотвратимо. Сиуры непременно бы сказали, что это воля Нмаана.

Грейн, наконец, разжал пальцы, опустил голову, стараясь совладать с собой. Наконец, посмотрел на отца:

— Значит, моя мать не отказывалась от меня?

Старик горько усмехнулся:

— Она любила тебя больше жизни. Я заставил ее. Запугал. Эта вина на мне. Я не могу исправить то, что сделал. И, пожалуй, единственное, что я сейчас могу… позволить своему единственному сыну быть счастливым. Будь счастлив с той, которую любишь. И… — Он тяжело сглотнул: — Прости меня. Прости…

Старик с трудом поднялся. Грейн подошел к нему:

— Я прощаю вас, отец.

Лицо старика дрогнуло, будто он давился подступающими слезами. Он обнял Грейна, а Грейн несмело обнял в ответ. А мне почему-то казалось, что они стояли вот так, обнявшись, впервые за всю их жизнь.

И мне стало настолько спокойно, умиротворенно, будто я подглядела наше будущее на много-много лет вперед. И теперь могла сказать с неоспоримой уверенностью — все будет хорошо.