Лигур поднялся. Гул толпы резко замолк, будто поток звука перерезали острым ножом.

— Я позволяю тебе поблагодарить меня.

Я даже выпрямилась:

— За что?

Он усмехнулся:

— Или ты хотела бы остаться там, где была только что? Тебя вернуть?

Я с трудом сглотнула:

— Нет…

Я все еще не могла осознать, что, кажется, наказания не будет, но радости почему-то не ощущала. Появление лигура само по себе было равноценно наказанию. Кондор снова играл со мной в свои отвратительные игры, и все внутри наполнялось протестом.

Он какое-то время стоял, что-то ожидая от меня, но я не шелохнулась. Кажется, он был разочарован.

— Ты неблагодарная?

Я молчала.

Кондор приблизился на несколько шагов:

— Итак… благодарности я не дождусь?

Я даже усмехнулась:

— За что?

— За то, что не позволил этим господам трахнуть тебя. Этого мало?

Во мне снова закипало, обожгло горло:

— А разве есть какая-то разница?

Он подошел вплотную, долго сверлил взглядом. Я молилась лишь о том, чтобы он не прикасался ко мне. Лишь бы не прикасался.

— Тебе знаком кто-то из них?

Я помедлила, но покачала головой:

— Нет. Откуда я могу знать высокородных господ?

Не думаю, что эта ложь могла бы мне чем-то помочь, но отчитываться я не собиралась, чем бы он не угрожал.

К счастью, нас потревожил раб. Склонил бритую голову:

— Мой господин, вас ждет господин Элар.

Кондор скривился:

— Это очень кстати. — Он тронул мой подбородок: — Если я узнаю, что ты соврала, ты пожалеешь об этом.

Он, наконец, отстранился и бросил на ходу рабу:

— Пусть отведут ее в тотус.

Тот давний день преследовал меня, как проклятие. Это странное свойство нежеланных воспоминаний. Они проявляются внезапно, как уродливые грязные пятна на белоснежном переднике. Въедаются так, что хочется кричать от выползающих перед глазами навязчивых видений. Они будто колют иглой, попадая в чувствительные нервные окончания. Они ждут, когда ты оказываешься между явью и сном, в самом уязвимом состоянии, чтобы проявиться с пугающим реализмом. Они липнут, как клейкий сок парящих каменных лилий. От него не отмыться ни одним реагентом, сухие заскорузлые пятна слезают лишь с частичками отмершей кожи. Но кожа обновится, очистится, а неприятные воспоминания останутся навсегда, как бы ты от них не бежал…

Тогда я пришла в оранжереи раньше обычного, раньше Лирики. Даже служебный вход был еще заперт, и я слезно умоляла охрану пропустить меня. Накануне вечером единственная гроздь бутонов эулении уже начала вскрываться, и я ни за что не хотела упустить момент раскрытия последнего цветка. Это всегда похоже на чудо: когда распускается самый последний розовый бутон, тот, который на самом кончике, все соцветие будто встряхивается, пробуждается, объятое мерцанием. Лепестки отгибаются, демонстрируя тонкие длинные подсвеченные изнутри пестики и крупные перламутровые тычинки, так похожие на сиурский жемчуг. Самый красивый цветок во вселенной, капризный и хрупкий. На стебле он живет ровно десять стандартных суток, срезанный — лишь три часа, потому что лишается циркуляции ядовитого сока, который не способна заменить ни одна искусственная жидкость.

Я уловила дивный момент пробуждения, успела. В лучах восходящего солнца, в робких пересвистах проснувшихся птиц. Первая. Это было похоже на сакральное таинство. Одна в огромном саду наедине с природной красотой, от которой вздох замирал в груди. Как же я была счастлива! Мама порой говорила, что я ее пугаю, что это всего лишь растения. Но для меня они были чем-то большим. Удивительным живым миром, параллельным измерением. Я занималась тем, что безмерно любила. Казалось, так будет всегда.

Пожалуй, сколько бы я не простояла перед цветком, этого всегда было бы мало. Появление оранжерейных регистраторов вызвало лишь вздох сожаления, но я была вынуждена отойти, чтобы дать им возможность выполнить свою работу — зафиксировать в учетных таблицах факт цветения и сопутствующие параметры. Температуру, влажность, состав грунта, воздуха и прочие важные мелочи, позволяющие в точности сохранить момент. Но это лишь первый день — впереди еще девять. И каждый я буду приходить раньше других, чтобы украсть для себя кусочек чуда. В следующий раз эуления зацветет лишь через несколько лет… если повезет.

Лирика не слишком разделяла моих восторгов. Нет, очевидной красоты она отрицать не могла, как и замечательной удачи, что цветок расцвел именно в наших оранжереях, но она относилась к этому гораздо прозаичнее. Лирику намного больше волновал собственный глупый блокнот со старательно выведенными рамочками. Она искренне надеялась, что полюбоваться эуленией явится много высокородных. Смотритель Радан тоже ожидал этого, поэтому велел заранее заготовить подарочные букетики и не жадничать абровену, а нам с Лирикой переодеться в новые форменные платья с белоснежными хрустящими фартуками и не возиться с субстратами, чтоб не запачкаться.

Но ажиотажа не случилось — цветы мало кого интересовали. Ближе к полудню прибыла вдова Великого Сенатора Пиона. Я видела ее впервые. Несмотря на внушительные титулы, она оказалась лишь тоненькой белой улыбчивой старушкой с блеклыми глазами. Лирика шептала, что она давно выжила из ума. Может, потому, что госпожа похвалила мою улыбку, когда я вручала букет. А Лирику не похвалила…

Следом пожаловала госпожа Дагнис с детьми, и в который раз пожелала купить для длительной транспортировки несколько редких орхидей. А я в который раз любовалась ее удивительной красотой и той простотой, с которой она говорила с работниками и Раданом. Что-то отличало ее от остальных, располагало. Мне нравилось, когда она приходила.

Были еще визитеры. Важные и не слишком. Но большинство попадали на цветение эулении совершенно случайно. Случайно, как и Пий Мателлин…

Я видела его впервые, Лирика — тоже. Да и интереса для нее этот немолодой господин, почти старик, не представлял. Седой, черноглазый, слегка располневший. В сопровождении юной беременной госпожи с огромным животом, едва ли не моей ровесницы, которую я сначала приняла за его дочь. Работники нашептали, что бедняжка была женой. А мне сделалось не по себе, и стало жаль ее. Браки высокородных господ крайне редко заключаются по любви, но сейчас это казалось слишком. Я даже зажмурилась, стараясь не представлять ее вместе со стариком. Правда, когда молодая супруга раздраженно обломала и отшвырнула ветку парибуса, которая свешивалась на гравийную дорожку, моя жалость тут же испарилась. Госпожа Дагнис никогда не позволяла себе подобного.

Я ничего не знала об этом Пие Мателлине. Его серьга опускалась на плечо, что говорило о достаточной родовитости, но едва ли он относился к первой ветви дома. Впрочем, я еще помнила школьные уроки по истории Высоких домов. Лет десять назад что-то тряхнуло дом Мателлинов, и там начался такой бардак… Но все это нас не касалось — простые имперцы жили совсем другой жизнью.

И только смотритель Радан выпрыгивал из собственных штанов и стелился алыми усами ракана. Работники за глаза его так и прозвали за созвучие — смотритель Ракан. А мне было смешно, и порой даже мелькало что-то вроде сочувствия. Мама всегда говорила, что нужно знать свое место, не пытаться занять чужое. Радану, судя по всему, мама такого не говорила. Он возвысился до смотрителя, но так и останется навсегда простым имперцем. Мы ему были не ровня, а он сам никогда не станет ровней высокородным, как бы не хотел. Даже каким-нибудь Контемам. Это читалось в его сальных глазах, когда он видел кого-то из господ. Если бы мог — смотритель Ракан вывернулся бы на изнанку.

Чета Мателлинов неспешно шла по оранжерейным дорожкам. Молодая супруга, не задумываясь, обрывала всю растительность, которая преграждала ей дорогу, с каким-то остервенением, не разбирая, что это: листья или цветы. И смотритель молчал, лишь угодливо улыбался. Мы с Лирикой шли следом, на почтительном расстоянии, чтобы по первому же знаку Радана преподнести господам букеты, и мое сердце сжималось каждый раз, когда эта высокородная швыряла на гравий очередной загубленный листок.