Я поймала себя на мысли, что не увидела на его теле герба. Разве что на спине, под волосами. Не понимала, почему ответ мне нужен был именно сейчас, но посмотрела в его лицо:

— Из какого ты дома?

Грейн ответил не сразу. Даже будто помрачнел, поджал губы.

— Зачем тебе это?

Я пожала плечами, положила голову ему на грудь, чтобы спрятать лицо:

— Не знаю. Наверное, просто любопытство.

Он вновь помедлил, но все же ответил:

— Мателлин.

Я похолодела, даже дыхание оборвалось. Мателлин… Как эта полоумная стерва… Но дом большой, десятки ветвей. Грейн мог всего лишь носить то же имя, не имея отношение ко всему прочему.

Он сильнее прижал меня к себе, пальцы прошлись по шрамам:

— Ответь и ты, Мирая: тебя били? Еще раз? Вчера?

Я лишь покачала головой:

— Почему ты об этом спрашиваешь?

Теперь уже он качал головой:

— Не хочу, чтобы на твоей спине прибавилось шрамов. Мне не нравятся такие украшения.

Я положила ладонь ему на грудь:

— Это не ты решаешь…

Мне вдруг разом стало пусто и холодно. Я забылась. Настолько, что выпала из реальности. Грейн — лишь гость. Он придет и уйдет. А я останусь.

Он вновь прошелся ладонью по моим шрамам:

— Пока, к сожалению, не я. Но я знаю, что делать.

Грейн смотрел Мирае в спину, когда она уходила. На гибкую тонкую талию, на водопад спутанных волос. И в груди колотилась жгучая потребность, чтобы она обернулась, посмотрела. Хотел увидеть ее лицо, перед тем, как она исчезнет за проклятой дверью, погрузившись в ненасытное брюхо Кольер. Это было похоже на глупую сентиментальную сцену прощания, какие описывают в дрянных книжонках, которые он читал в детстве, таская у сестер. Гадостное предчувствие, будто выйдя в эти двери, она уже больше не войдет. Никогда. Оно разливалось в утомленном теле до тремора, до зудящего беспокойства, до сбившегося дыхания, до сцепленных зубов. Грейн не мог дать этому чувству внятного объяснение, будто, как припадочная мачеха, стал подвержен каким-то мистическим знакам. Глупым знакам, за которые отец поднял бы его на смех

Мирая не оборачивалась. Медленно шла к двери, где ждала рабыня Элара. Кажется, Пандора… или Пальмира… Пальмира. И если вальдорцы за ее спиной стояли, опустив головы, не смея смотреть на высокородного господина, та не сводила с Грейна глаз. Недопустимый пристальный взгляд. Невозможный для рабыни. Впрочем, Пальмире позволялось больше остальных. Сложилось ощущение, что Элар даже доверял ей. Красивая фигуристая девка очень сомнительного происхождения. Грейн готов был поклясться, что перед ним чистокровная имперка. Чистокровная, как и Мирая…

Имперка метнула взгляд на Мираю, тронула ее за руку, когда она приблизилась. И Мирая будто сжалась, опустила голову.

Грейн шагнул вперед:

— Стойте. Мирая, подойди.

Мирая вздрогнула, услышав его голос, но так и не обернулась. Встала истуканом. Медлила.

— Я велел подойти.

При рабах он не мог просить, хоть эти слова и отзывались внутри скрежетом. Он не хотел ей приказывать.

Пальмира вскинула руку, посмотрела на прибор на запястье. Подняла голову:

— Прошу прощение, ваше высокородие, но время вышло. Рабыню следует увести. Так полагается, господин.

Он заметил, что Мирая взглянула на имперку и едва заметно кивнула. Та отвела глаза, а Мирая, наконец, повернулась. Опустила голову, глядя себе под ноги, но все же подошла. Бледная, будто испуганная. Грейн мягко коснулся ее подбородка, вынуждая поднять голову, заглянул в лицо. Мирая тут же опустила влажно блеснувшие глаза. И внутри сжалось, завязалось узлом. Грейн не хотел ее отпускать, выпускать за эту проклятую дверь. Он не давал ей никаких обещаний, нельзя обещать то, в чем не уверен, но…

Грейн развернулся к рабам спиной, закрывая Мираю своим телом. Провел большим пальцем по ее щеке, прошептал:

— Посмотри на меня.

Она подчинилась, и с ресниц сорвались две крупные капли. Проклятые мистификации! Но казалось, что она тоже что-то чувствовала. Она коснулась ледяными пальцами его груди, пытаясь хило оттолкнуть:

— Пожалуйста, не надо…

Он притянул ее за талию, положил подбородок на макушку:

— Я не знаю, что бросило тебя ко мне. Понимаю — не великая любовь, я не настолько глуп. Потерять доверие просто… и я его потерял. И одна ночь, конечно, ничего не исправит. Тем более, вынужденная ночь. Чтобы отмыться от грязи, нужно много воды…

Мирая нервно вздрогнула, сильнее уперлась ладонями в его грудь, но молчала.

Грейн коснулся губами ее волос, выдохнул в макушку:

— Я не могу давать поспешных обещаний, но я это не оставлю. Не оставлю вот так. Только помоги мне. — Он провел пальцами по ее щеке, размазывая слезы. — Ведь ты знаешь ответ. Я уверен, что знаешь.

Мирая замерла в его руках, сжалась. Казалось, даже перестала дышать. Грейн заставил ее поднять голову, посмотреть в лицо:

— Кто тебя заказал? Хотя бы опиши мне его, если не знаешь имени.

Она молчала, какое-то время вглядывалась в лицо. Грейн лишь едва заметно кивнул, ободряя. Казалось, она вот-вот разомкнет губы, решившись. Столько надежды застыло в ее огромных распахнутых глазах. И внутри вновь скрутило: каким идиотом надо было быть, чтобы заподозрить в ней обман, расчет, ложь. Да она просто не умеет лгать!

— Не молчи, прошу тебя. Кто он?

Мирая, наконец, замотала головой:

— Я не знаю…

Ложь… очевидная ложь. Грейн тряхнул ее, теряя терпения:

— Кого ты боишься? Держателей?

Мирая вновь коснулась ладонью его груди. Мягко, с каким-то упертым смирением:

— Ты уйдешь, как пришел. А я останусь. Не спрашивай, если тебе хоть немного жаль меня.

Грейн с силой стиснул ее плечи:

— Это женщина?

Она побледнела разом, вскинула глаза, в которых отразились ужас и паника. Мирая яростно забилась, освобождаясь от его рук:

— Я не знаю! Не знаю!

Она вырвалась и почти бегом кинулась к дверям, крикнув на ходу:

— Простите, господин!

Грейн развернулся:

— Пальмира!

Имперка склонила голову:

— Слушаю, ваше высокородие.

— Мне нужно видеть твоего господина. Элара. Сейчас же.

Пальмира склонила голову еще ниже:

— Это невозможно, ваше высокородие. Господин Элар рано утром отбыл на Саклин.

— Когда вернется?

— Не могу знать, господин. Но обычно такие поездки не обходятся одним днем. Прибыли работорговцы с Форсы.

Когда Грейн бросил взгляд на дверь, Мираю уже не увидел. Она вышла. Точнее, сбежала. Но время имело неоспоримую цену. И если нет возможности говорить с Эларом… разговорится кое-кто другой.

Нет, Грейн не был ни в чем уверен. Тем более, после слов о том, что остался кусок мяса. Мирая, к счастью, была цела и невредима, но… Что это может быть за игра?

Все это оставалось на уровне предчувствий, которые преследовали с того самого момента, как эта полоумная явилась взбешенной и вымокшей. Грейн не мог понять, почему именно тогда. Не мог сформулировать или обосновать. Но что-то крепко засело в груди, не давало покоя. Это мучение — чувствовать, но не понимать. Что-то похожее испытываешь, когда никак не можешь вспомнить имя или название. Нечто осязаемое катается на языке, будоражит разум, но не дается. Будто насмехается.

Грейн кожей чувствовал, что догадки верны, но были необходимы факты. Неоспоримые. И Элар их, разумеется, не предоставит. Никогда. Даже если бы он был в Кольерах, разговор вышел бы пустым — это была глупая попытка. И геллеры не склонили бы чашу весов. Ре-пу-та-ци-я… Будь она проклята!

Обвинять Урсулу, не имея доказательств — невозможно. Опасно и неразумно. Мачеха станет биться в очередной истерике, накрутит отца. Чего доброго, снова потеряет ребенка. Грейн искренне хотел, чтобы он, наконец, родился. Чистокровный наследник. Сын. Это все расставит на места.

Но была еще одна зацепка, и она сейчас казалась самой надежной. И самой правильной. Грейн снова каким-то предчувствием понимал, что происходящее сматывается в плотный клубок. Одной тонкой, но прочной ниткой. И эта нитка ведет в Имперские оранжереи. Туда, где, как казалось, все началось. Смотритель Радан… Нет, ошибки не было. Грейн не жаловался на память, да и наведенные справки не позволяли ошибиться…