Элар будто померк. Из всесильного господина-держателя он на глазах превратился в обычного сожалеющего труса. Придавленного не столько чувством вины, сколько злостью на себя самого, которая травила его изо дня в день. Истинную сущность легко можно спрятать от других, но самому от нее не сбежать. Элар знал, что был трусом. И ненавидел себя за это.

Полукровка пыхтел, с усилием тер надбровные дуги. Наконец, решительно вскинул голову:

— Хорошо. Я сделаю, как ты просишь. Он наверняка согласится на такую сделку. Самое главное, чтобы твоя женщина к тому моменту осталась жива.

Я чувствовала воду. Ледяные ленивые капли стекали по голой коже. Я просыпалась, но не хотела этого. Я больше не хотела просыпаться, никогда. Мне больше незачем просыпаться. Тело было тяжелым, веки неподъемными. Я не чувствовала ни рук, ни ног, не понимала, лежу или стою. Ясно осознавала лишь одно — я все еще была жива.

К сожалению. Жива. А Грейн — нет.

Я отчетливо видела перед глазами его распластанное тело. Спокойное лицо, разметавшиеся светлые волосы. Слышала угасающее дыхание. Он пытался защитить меня. А я ему не верила. Я погубила его. Потеряла навсегда, только, наконец, узнав.

По лицу вновь побежали струйки воды, но это были слезы. И вдруг снова окатило холодом.

— Открой глаза, тварь! Я вижу, что ты очухалась.

Мой мучитель был рядом… Предсказуемо и закономерно. И это отозвалось внутри какой-то радостной обреченностью. Я не сомневалась, что он убьет меня после того, что я сделала. Я хотела лишь одного — чтобы это было как можно быстрее. Мне больше никто не поможет. Нет ни единого человека, способного мне помочь.

Лигур дернул за косу, и моя голова запрокинулась:

— Открывай!

Я с трудом разомкнула веки, чтобы прямо перед собой увидеть ненавистное темное лицо, холодные злые глаза. Это было странно, но я больше не боялась его. Не боялась того, что он может сделать и сделает. Я уже умерла вместе с Грейном. Я должна была остаться там, в тоннеле, вместо него. Это было бы справедливо.

Но справедливости не бывает. По крайней мере, для меня.

Губы Кондора дрогнули:

— Ты плачешь?

Я молчала.

— Оплакиваешь этого ублюдка? Своего любовничка?

Кондор вновь дернул за косу так, что я думала, переломится шея. Голова неестественно запрокинулась, и только теперь я, наконец, увидела, что висела в цепях. Кандалы впились в запястья, а кисти были синеватыми. Я не чувствовала собственных рук. Словно их не было.

Лигур склонился к самому лицу:

— Какая дрянная смерть — умереть из-за грязной рабыни! Подстилки! Потаскухи!

Во рту было сухо, я мучительно хотела пить. Я с трудом собрала немного слюны и плюнула изо всей силы, дернувшись всем телом. Кондор на мгновение замер, отстранился и наотмашь ударил по лицу. Так, что потемнело в глазах. Но я знала, что так будет. Я была готова. Я уже ко всему готова.

Лигур медленно утерся рукавом. Я видела, как раздуваются его тонкие темные ноздри. Он вдруг криво улыбнулся, сверкнул зубами:

— Быстро не будет, даже не надейся, Мирая. — Он снова намотал косу на кулак и дернул: — Ты меня отравила, грязная сучка…

Я сглотнула:

— Жаль, этого не хватило.

Он не сдержался, вновь ударил:

— Ах ты, наглая тварь! — Лигур посмотрел куда-то в сторону: — Дай нож!

Я замерла, холодея от ужаса. Боль была страшнее смерти. К боли невозможно подготовиться, ее невозможно принять. Разум смиряется, но у любого живого тела свои реакции. Оно чувствует боль. Что он сделает? Изрежет лицо, как у Нормы? Искромсает всю целиком, чтобы я медленно истекла кровью?

Я посмотрела туда, куда повернулся Кондор, вглубь сепары. И грудину сжало, будто тисками. Финея. Худенькая, бледная, с огромными глазами. На ней была лишь короткая серая юбка с разрезами по бокам до самой талии, соски маленькой груди вымазаны красным. Вот, значит, как… Глупая, глупая Финея. Значит, Кондор и есть тот самый покровитель, о котором она все время говорила. Теперь становилось понятно, откуда у него были мои листья. Финея все видела, и уже тогда во всем была с ним. Хоть сейчас это и не имело никакого значения, но я порадовалась, что не слишком с ней откровенничала. Даже когда она пыталась вывести разговоры в нужную сторону. Только теперь все встало на места. Каждый карабкается, как может. Я не осуждала ее и искренне не хотела, чтобы она оказалась в положении Пальмиры. Такого и врагу не пожелаешь. Но Финея сделала свой выбор.

Она все же опустила глаза, заметив, что я смотрю на нее, но быстро пришла в себя. Подошла, протянула лигуру с поклоном широкий нож с перламутровой рукоятью:

— Мой господин…

Кондор заметил, как я смотрела на нее. Взял нож, легко провел острием по моей груди и ощутимо ткнул под подбородком:

— Видишь, Мирая, не все так глупы, как ты.

Я с трудом сглотнула. Спровоцировать, направить, чтобы не дрогнула рука — и разом все кончится. Быстро, наверняка.

— Тебе мало сыновей?

Темное лицо дрогнуло, но вместо желанного жеста он отвел нож, снова потянул за волосы:

— Откуда знаешь?

Я молчала.

Он потянул сильнее:

— Откуда знаешь?

Я запоздало поняла, что только что выдала Пальмиру. Я нарушила обещание. Но сказанного не вернуть.

Кондор усмехнулся:

— Когда это дети рабов имели хоть какое-то значение, если их не признавали? Признание надо заслужить, Мирая.

Он завел руки мне за голову, и я услышала треск, почувствовала, как у самой шеи лопается прядь за прядью. Он резал мои волосы. Долго. С усилием, с отвратительным звуком.

Моя голова отпружинила, упала на грудь. Легкая, невесомая. Кондор швырнул косу на пол, как мусор:

— Вот теперь так, как положено рабыне. Нужно было сделать это раньше.

Я смотрела на Финею. Как она приняла нож из рук этого чудовища, как посмотрела на меня с видом плохо скрываемого превосходства. Нет, ей не было жаль меня. Она ничего не поняла. Ничего. И готова была выслуживаться так, как он пожелает.

Вдруг Кондор коснулся моей щеки:

— Ты хочешь пить?

Я умирала от жажды, но не хотела ничего у него просить.

Тот лишь усмехнулся:

— Финея, дай воды этой неблагодарной.

Имперка присеменила с большим стеклянным бокалом, полным до краев. Приложила к моим губам и наклонила. В рот полилась прохладная освежающая жидкость. Я жадно припала к бокалу и выпила все до последней капли.

Лигур лишь снова улыбнулся. Он уселся прямо напротив меня, на диване, совсем как в прошлый раз. Раскинул руки на мягкой спинке, расставил ноги. Приказал Финее подать алисентового вина и просто пил, глядя на меня. Потом приказал убрать бокал, кивком головы указал имперке место на полу, в ногах:

— Финея, позволяю.

Она тут же упала перед ним на колени, поймала руку и поцеловала:

— Благодарю, мой господин.

Имперка потянула застежку своей юбки, и ткань упала к ногам, оставив ее совершенно голой. Финея оглаживала ноги Кондора, потянулась к штанам, шарила тонкими пальцами по поясу и терлась щекой по заметному жесткому бугру. Высунула язык и облизывала через ткань. Темная рука елозила по ее светлой голове, зарывалась в волосы.

Финея расстегнула штаны и высвободила налитый член. Обхватила маленькими белыми ладонями, осторожно водила вверх-вниз. Потом наклонилась, высунула язык и лизнула темную глянцевую головку. Накрыла губами с громким протяжным стоном, и я уловила, как в воздухе поплыл знакомый, ни с чем несравнимый запах.

Я уже видела похожее. Тогда, в коридоре, когда Кондор столкнулся с Пальмирой. Тогда это было фанатично, одновременно отвратительно и притягательно. Пальмира была не в себе, охваченная какой-то дикой неконтролируемой похотью. Я не хотела смотреть, но смотрела. Он этого и добивался.

Но зачем все это теперь, когда я была полностью в его власти? Лигур мог сделать со мной все, что угодно. Но он лишь смотрел на меня, не отводя взгляд.

Видно, Финея пробыла у него недостаточно долго. В ее глазах скорее читалось желание угодить, понравиться, в то время как Пальмира просто сгорала, умирала, не касаясь его. Она буквально теряла рассудок. Наверное, Финея станет такой же.