— Кто это сделал?

Мирая молчала. Казалось, даже задержала дыхание, сжалась. Хрупкая, странная, беззащитная до какого-то необъяснимого трепета. Хотелось прижаться губами к нежному изгибу шеи, тронуть ключицу. Ладони горели от необходимости коснуться налитой упругой груди, розовых сосков. Но это было неправильно сейчас. Почти подло.

Грейн все же не сдержался, положил руку на острое белое плечо, теплое и нежное под пальцами:

— Кто? Господа держатели?

Мирая покачала головой.

— Твой заказчик?

Она не шелохнулась. Грейн будто чувствовал эту плотную волну обреченного упорства.

— Ты знаешь, кто он?

Мирая помедлила, но покачала головой. Эта заминка наводила на определенные мысли. Она подумала над вопросом. Она сомневалась долю мгновения. Но не скажет. Не скажет, даже если пытать. Разве станешь делиться тайной с тем, кому не доверяешь? У нее не было никаких оснований доверять. Настаивать сейчас — сделать глупость.

Грейн отошел, подцепил в кресле свой халат и укрыл Мираю. Ее пьянящую наготу и чудовищное увечье, которое не позволяло забыться. Грейн вернулся в кресло:

— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.

Он хотел, чтобы она говорила, заполняла тишину, пустоту. Хотелось услышать знакомые интонации. Раньше она расцветала каждый раз, когда говорила о своих грядках и горшках. Порой переполнялась таким восторгом, что Грейн сначала думал, что она не в себе, а потом заподозрил игру. И уверился в этой мысли. Высокородная половина отравила его. Он уже не верил в чистые восторги. В бесхитростную радость, в недвусмысленные слова. Слова… То, что сказала эта странная девчонка несколько минут назад, теперь свербило в мозгу, не давало покоя. Разрывало своей безжалостной правдой. Она извинялась за то, что увидела в нем человека.

Человека.

Тогда кто он сейчас? Кто? И осталось ли еще хоть что-то от человека?

Грейн не сразу заметил, что Мирая просто стояла в отдалении и молчала. Зажимала в кулак шелковый ворот наброшенного халата. Напряженная, отводящая глаза. Грейн поднялся, заметил испуг, мелькнувший в ее глазах. Приблизился, но осекся и демонстративно сцепил руки за спиной:

— Я не трону тебя. Я не зверь. И не изверг.

Она не верила — это читалось в распахнутых глазах.

— Не трону, пока сама не захочешь.

Он даже внутренне усмехнулся своему обещанию. Что должно произойти, чтобы Мирая вновь увидела кого-то другого? Теперь он многое отдал бы за то, чтобы стать простым сыном управляющего. Единственное, что он сейчас мог сделать для нее — дать немного спокойствия. Купить ей немного времени, как купил за геллеры право на ее тело.

Это было странно. Странно настолько, что я боялась это принять. Поверить, что Грейн не лжет. Потому что не понимала, не находила обоснования. Что должно было случиться с этим высокородным, что он переменился? Не нашел привлекательной? Презирал, увидев мои шрамы? Я понимала, что они уродовали. И внутри скреблось какое-то природное женское тщеславие. Даже сейчас. Я не желала нравиться всем этим высокородным ублюдкам, но все равно глубоко-глубоко внутри хотела быть красивой. Осознавать, что красива. Тем более, в его глазах. Наивная потребность инстинктов. Я не хотела, чтобы он нашел, будто я подурнела со временем. Не хотелось столкнуться с презрением и разочарованием. Даже вопреки здравому смыслу. Хотя… я должна была радоваться его холодности. Быть благодарной за нее. Бла-го-дар-ной… Это слово преследовало, как проклятие, утратив исконный чистый смысл. Оно исказилось, исковеркалось, приобрело лязгающий звук металла. Напоминало о прикосновениях, от которых хотелось отмыться.

Тень проклятого лигура преследовала меня. Я уже все решила, со всем смирилась, все озвучила. Будто сама себе подписала жестокий приговор. И мне было бы гораздо легче, если бы Грейн позволил себе какую-то грубость. Но он играл в неожиданное благородство. Обещал не тронуть без моего желания. И как же странно это прозвучало… Здесь и сейчас. Было сложно поверить, что это не насмешка, но внутри отзывалось теплой благодарностью. Той самой, правильной, искренней.

Если бы только мне дали выбор… Между Кондором и Грейном. Я бы бежала от черного чудовища, не разбирая дороги. Но выбора не было. И я должна задавить все ненужные неуместные мысли. Грейн уйдет, как пришел, чудовище — останется.

Грейн больше не задавал вопросов. Лишь слушал мою глупую натянутую болтовню, просил подливать вина. Я часто замолкала и молчала подолгу, но он будто не замечал. Потом и вовсе ушел на кровать, а я устроилась в кресле. Даже уснула.

Это была странная ночь. Пожалуй, самая странная из всех. Мне было даже хорошо. Я была безумно благодарна за это его молчание.

Когда я вышла из сепары, будто растаял морок. Все вновь стало острым, резким, пустым. И я чувствовала себя пустой, гудящей. Раздражали люди, звуки. Меня даже не хватило на дежурные откровения с Финеей. Та, кажется, обиделась:

— Да что вас, мухи что ли покусали? Как сбесились. Эта — рвет и мечет, так ты еще!

Я равнодушно посмотрела на Финею, в распахнутые голубые глаза:

— Кто «эта»?

— Пальмира, кто еще! Сама не своя с утра.

Я лишь пожала плечами. Мне было плевать на Пальмиру. Пусть хоть сдохнет.

— И что ей надо?

Финея зло нахмурилась:

— Плетей ей надо. И побольше. Истерила: то то не так, то это.

Я села на кровать, прислонилась спиной к изголовью. Халат Грейна не давал имперке покоя, и она хотела подробностей. Так, что ее почти трясло. Но я их не хотела. Вдыхала запах горького рикона и не решалась снять, чтобы сменить разорванное платье.

Финея молчала. Наконец, по ее личику пробежала неприятная тень:

— Я думала, мы подруги…

Я промолчала. Финея повернулась и направилась к своей кровати, но остановилась на полпути:

— Да, тебя ждет господин Керр в оранжереях. Скажешь вальдорцу у двери, он в курсе.

Я лишь кивнула. Это был хороший повод избавиться от расспросов Финеи. Я, наконец, сменила платье, наскоро поела и ушла. Думала лишь о том, что не хочу возвращаться в тотус.

Сад уже перестал у меня ассоциироваться с оазисом чистого безмятежного спокойствия. Здешний сад с пугающей частотой удивлял отвратительными сюрпризами. Я сидела на коленях в самой гуще зелени перед лотками с хилой больной рассадой гратина. Гнилые корни, пораженные листья. Мне было поручено высадить ее на отведенной площади и провести все возможные реанимационные процедуры. Обрезки. Прижигания, обмывания в растворах. Керр грозился наказанием, если большая половина не выживет. Но что я могла, если все уже талантливо сгубили?

Плевать. Зато здесь, в гуще листвы, я чувствовала себя отгороженной от всех. И от всего. Правда, так и не могла расслабиться. Забывалась на несколько блаженных минут, увлекшись работой, но, тут же, будто трезвела. Прислушивалась, оглядывалась. Я постоянно ждала шагов, приказов. Ждала появление лигура. Каждую секунду. Будто это чудовище было способно, подобно растению, пробиться из грунта, подобно рыбе, вынырнуть из фонтана, подобно птице, спуститься из-под стеклянного купола. Он чудился мне за каждым кустом. И это было невыносимо. Разум хотел покончить со всем, как можно скорее, а здоровые человеческие страхи молили отсрочить. Как можно дольше…

Но меня не тревожили, будто забыли о моем присутствии. Купол подернулся чернотой, птицы, угомонившись, смолкли. Я стала замечать, как то тут, то там гасли прожекторы, погружая оранжерею во мрак. И я вдруг поймала себя на мысли, что не видела ночь целую вечность. Настоящую ночь. С темнотой, звездным небом, с особенными запахами и звуками. Когда где-то в отдалении заклокотали красные озерные жабы, оглашая тишину характерным гортанным посвистом, сердце подскочило от радости. Мне, наконец, стало спокойно. Я будто надежно спряталась в темноте среди кустов. Лишь летучий фонарь послушно парил над самыми моими руками, позволяя продолжать работу. Это было уютно, тепло, секретно. Я будто хитростью отвоевала себе кусочек времени и пространства. Я не хотела думать ни о чем, кроме этих украденных ощущений. Похоже, обо мне действительно забыли, и я ликовала от этой мысли. Я хотела бы переночевать здесь, в саду, прямо на земле. Не возвращаться в тотус. Никогда не возвращаться.