Он хотел, чтобы я стала такой. Но этого не будет. Никогда. Так зачем все это?

Кондор оторвал Финею от своего члена, заставил ее встать и поставить одну ногу на диван. Нарочно развернул так, чтобы я видела, как его рука накрыла треугольник между ее ног, и палец легко скользнул внутрь и заходил. Потом второй, третий. Теперь лицо Финеи изменилось, глаза заволокло. Она принялась сама насаживаться на пальцы своего господина, облизывать губы. Она громко стонала, сбивчиво дышала. Ее кожа покрылась испариной и мерцала в цветных отблесках лаанских светильников.

И я смотрела, не опуская глаз, словно взгляд прилип. Но почему я смотрела?..

Будто забыла обо всем, все отошло на второй план, и я думала только о том, что вижу, чувствуя, как тело теплеет. Рук я по-прежнему не ощущала, но в животе разгорался пожар, пульсировал, будто впрыскивал в кровь яд. Знакомый яд… Я даже открыла рот от ужаса.

Седонин. Он дал мне седонин. И только теперь я это поняла.

Кондор заметил мое смятение, отстранился от Финеи и неспешно подошел, не застегивая штанов. Встал совсем близко, и его твердый член касался моей кожи, будто невзначай. Эти касания казались огненными и запускали по телу плотные волны, которые прокатывались и отдавались между ног. Пока еще слабо. Кондор не трогал меня, даже демонстративно убрал руки за спину. Улыбнулся:

— Знакомо, не так ли?

Ему не нужен был ответ.

— В прошлый раз ты испытала лишь жалкое подобие действия. Теперь дозы хватит на десятерых. И либо ты умоляешь меня о милости, либо сгоришь. Седонину всегда нужен выход. — Он помолчал, вглядываясь в мое лицо: — Говорят, это очень мучительная смерть.

Я молчала, прислушиваясь к тому, как тело лихорадит. Я хотела одного, чтобы лигур отошел, но то и дело бросала взгляд на его член, и между ног снова мучительно отдавалось. Это было предельно подло… Но разве можно было ждать какой-то честности? Ее здесь нет.

Лигур развернулся и вновь устроился на диване, позволяя Финее продолжать.

В голове мутилось, и больше всего я боялась потерять над собой контроль, обезуметь. Я старалась не смотреть на происходящее перед глазами, но даже если закрывала их, чувствовала плотный тяжелый запах, который облеплял мое взмокшее тело, слышала их дыхание, бесстыдные стоны Финеи, влажные звуки. И вот я уже извивалась в цепях, крутила бедрами, облизывала пересохшие губы. И больше всего на свете хотела почувствовать в себе твердый пульсирующий член, который заполнит образовавшуюся пустоту. Касания к ноющей груди. Соски закаменели и пульсировали, причиняя невыносимые муки.

Финея перебралась к лигуру на колени, расставила ноги и с визгами насаживалась на член. Я отчетливо видела, как он скрывается в ней и вновь появляется, как она закатывает глаза, запрокидывает голову, как светлые волосы липнут к разгоряченному телу. Как пальцы Кондора сминают ее грудь.

И взгляд, который Кондор не отводил от меня. И даже фантомное касание этого взгляда причиняло мучения. Я дергалась в кандалах, пытаясь освободить руки, чтобы хоть немного унять охватившую меня лихорадку, но все было напрасно. Я перебирала ногами, подгибала колени, но становилось только хуже. Я хотела быть на месте Финеи, отдала бы все, что угодно за то, чтобы моего тела касались. Он касался. Сердце будто опустилось в живот и качало кровь с такой силой, что мутнело перед глазами, плыли цветные огни лаанских светильников.

Будто сквозь плотный слой изоляции донеслось:

— Проси!

Я вытянула шею, облизала пересохшие губы. Хотела прокричать «Да!» Да! Да! Но собрала последнюю волю в кулак и покачала головой.

— Сгоришь!

Я уже горела, ощущая, как мое тело охватывает неконтролируемая дрожь. Тело, тело, тело! Я не думала ни о чем, кроме собственного тела. Ничего не осталось кроме него. Тело… Норма говорила, что не нужно думать о теле. Но, если смогла она, это не значит, что и я что-то смогу.

Будто сквозь толщу воды я увидела, как в сепару зашел раб, поклонился Кондору, на котором все еще извивалась Финея. Что-то сказал.

Лигур ответил сквозь стиснутые зубы:

— Что ему надо?

Раб вновь что-то проговорил.

Кондор запрокинул голову, сцеживая выдох:

— Зови.

Кондор не остановился, пока не кончил. Элар уже зашел в сепару, и я перехватила его перепуганный взгляд, который тут же размыло, и контуры вновь потеряли очертания. Теперь жгло горло, и казалось, что я задыхаюсь.

Я смутно видела, как лигур спихнул Финею на ковер, повернулся к Элару:

— Чего тебе надо?

Я уловила ужас в голосе Элара:

— Что ты с ней сделал? Она сгорит!

— Вот как ты теперь запел? В прошлый раз тебя это совсем не волновало. А теперь вдруг волнует?

— Взволнует и тебя. Кондор… Есть безотлагательное дело. Оно тебя заинтересует.

Не оставалось иного выхода, кроме как довериться Элару. Элару, от которого можно было ждать любого сюрприза, несмотря на кажущееся дружеское расположение. Они с Грейном не друзья. И никогда ими не будут. Но Элар оказывался единственным, кто что-то мог. Надежда была лишь на жадность, которая пересилит трусость. Но Грейн сомневался. С того самого мгновения, как полукровка принес согласие лигура. Хватит ли у него духу? И что в действительности он наплел? Что предложил?

Грейн сосредоточенно шел по серым коридорам Кольер в сопровождении полукровки и думал лишь о том, что увидит Мираю. Увидит, это было обязательным условием. Но какой? Он гнал эти мысли, но слишком отчетливо понимал, с кем имел дело. Это не импульсивная безмозглая Урсула, с которой все началось. Если все получится, Кондора будет ждать сюрприз. Но, к сожалению, лигур и сам был способен на сюрпризы. Больше всего Грейн боялся получить Мираю умирающей или искалеченной. И Элар ничем не мог прояснить ситуацию. Или не хотел. Утверждал, что видел ее лишь единожды, три дня назад. И она была цела. Больше он не добавил ничего. Но три дня в руках этой мрази — целая вечность.

Элар остановился перед узкой дверью, у которой стоял наемник, преграждая путь. Грейн посмотрел на полукровку:

— Что это значит?

Тот отвел взгляд, сглотнул:

— Человек Кондора. Он должен… обыскать тебя.

Элар предупреждал, что Грейн должен быть безоружным, и условие было выполнено. Но обыск… Для любого высокородного это было невиданным унижением. И Верк Мателлин никогда бы это не стерпел. Но стерпит Грейн Одэл…

Он расставил руки:

— Пусть обыщет, если так нужно.

Наемник достал из-за пояса индикатор и внимательно осмотрел всю фигуру Грейна. Вернул прибор за пояс и потянулся руками к плечам. Грейн сцепил зубы, но не шелохнулся. Человек Кондора искал холодное оружие из простого металла, которое не уловит индикатор. Он ощупал все тело, включая сапоги и, наконец, отошел, освобождая проход.

Створа с шипением поехала в сторону, и Грейн с Эларом вошли в небольшое помещение, разделенное вдоль мерцающей световой решеткой. Посередине — парящий договорной стол с нишей для формуляра, по обе стороны преграды — мягкие кресла, устланные подушками. Вот и вся обстановка.

Грейн посмотрел на своего провожатого, кивнул на решетку:

— Для кого? Для него или для меня?

Элар лишь повел бровями:

— Его условие.

Грейн промолчал. Неужели лигур так опасался его? Но делать выводы было слишком рано.

Элар жестом пригласил Грейна опуститься в кресло, достал из-под широкой мантии формуляр с договором и положил на стол:

— Я сделал все, что мог. Больше от меня ничего не зависит.

Грейн кивнул:

— Я благодарен тебе. Только не пропусти сигнал.

Элар многозначительно прикрыл глаза:

— Ни за что… Если он будет. — Он пошел к двери, но на пороге повернулся: — Удачи, ваша светлость…

— Спасибо.

Грейн остался один в звенящей тишине, лишь характерное гудение световой решетки. Судя по всему, лигур не торопился. И будет вполне ожидаемо, если он заставит себя ждать. Унизительно, но уже не важно. Мирая оказалась важнее условностей.