Я обошла столик, взяла чистый бокал, поставила на столешницу. Взялась за узорную ручку графина, уже наклонила, но Кондор остановил меня:

— Нет, не вина. Подай настойку флакк.

Я растерялась. Это было недопустимо. Я понятия не имела, что будет, если высыпать листья в эту настойку. Он заметит. И ничего не получится.

Я вдруг застыла, пораженная неожиданной, но очевидной мыслью: спектакль еще не закончен. Чудовище все знает. Все. И о листьях, и о навигаторе. Даже о моих намерениях… Он нарочно показал мне, что происходит, если всыпать листья в алисентовое вино. Чтобы я все еще надеялась. А теперь отбирает эту надежду. Но каким же монстром надо быть, чтобы просчитать все эти ходы? Я даже покачала головой собственным догадкам: это было слишком. Слишком даже для него. И это просто убивало. Ведь когда-нибудь мне должно повезти? Хотя бы раз? Когда, если не сейчас? Когда еще?

— Что ты копаешься, рабыня?

Я сглотнула, растерянно глядя на череду бутылок. Я понятия не имела, что такое настойка флакк, и как она выглядит.

Я опустила голову:

— Я не знаю, которая из бутылок…

— Темная.

Я протянула, было, руку, но замерла, не понимая, какую брать: темных было много. Я взяла наугад узкую узорную, попыталась открыть крышку.

— Не эта.

Я вернула бутылку на место, взяла другую. У меня тряслись руки, ледяные пальцы не слушались. Бутылка ходила ходуном, как в руках древней старухи. Я смотрела на лигура, ожидая одобрения. Он молчал, просто презрительно сверлил меня взглядом. Наконец, вытянул губы:

— Оставь. Неси вина. Быстрее, рабыня! — казалось, он впрямь терял терпение.

Я вновь отставила бутылку, сама не своя от такой удачи, вернулась к графину. Достать скрученную салфетку из прически было не сложно, секунда, но как сделать это незаметно? Я видела лишь одно укрытие…

Я взяла с буфетной стойки маленький серебряный поднос, на котором полагалось подавать бокал. Господа почти ничего не брали из рук рабов, я это знала. Подать собственной рукой… рисковать остаться без руки. Я поставила наполненный бокал на поднос, сделала пару шагов, намереваясь обойти столик. Руки дрогнули, и бокал сорвался вниз. Запланировано, разумеется.

Я с ужасом посмотрела на лигура, но тут же присела, не дожидаясь реакции. Столешница загораживала меня от его взгляда полностью. Мне действительно хватило лишь секунды. Я ликовала от того, что хватило мозгов продумать этот момент. Салфетка была спрятана в определенном месте, чтобы хватило одного жеста. Высохшие листья я чуть увлажнила и скатала в плотный шарик, размером с большую горошину. И сейчас он прекрасно уместился между пальцев правой руки.

Я поднялась, склонила голову:

— Простите мою неловкость.

Вновь, не дожидаясь позволения, я наполнила за считанные секунды новый бокал и понесла лигуру. На этот раз с большей аккуратностью. Ядовитая горошина уже безвозвратно исчезла в сиреневой жидкости. Я ликовала и теперь молилась лишь о том, чтобы он выпил все до капли.

Кондор схватил бокал:

— Ты всего лишь пьяная шлюха!

Я опустила голову:

— Да… господин.

Он прищурился, не отводя от меня взгляда. Поднес бокал к темным губам и сделал глоток. Всего один. Тут же отставил руку. А я горела от сомнений: понимает ли он, что в бокале?

— Что-то ты больно любезная…

Я стиснула зубы, опасаясь, что вот-вот выдам себя с головой. Молчала.

— Вдруг стала покорной?

Я сглотнула:

— Вы преподали мне хороший урок. У меня больше нет сил.

Я едва узнала собственный голос. Тихий, убитый. Я говорила это напоказ, но, к сожалению, в этих словах было слишком много правды. Если сейчас ничего не получится, сил уже не будет. Он это знал, пожалуй, лучше меня.

Я едва не охнула, когда заметила, что Кондор вновь глотнул вина. Еще и еще. Ему нравилось мое бессилие. Наконец, он протянул опустевший бокал:

— Еще вина.

Теперь оставалось только ждать и надеяться, что этой дозы будет достаточно для того, чтобы он вырубился. На большее я не рассчитывала. Хотя, кто знает… Нужно было тянуть время и надеяться на чудо.

Это было адом. Я стояла перед лигуром, а он смотрел на меня. Снизу вверх, через ободок стеклянного бокала. И этот взгляд будто вытягивал жилы. Я отводила глаза, но в тоже время хотела непрерывно всматриваться в его темное лицо, чтобы заметить хотя бы малейшие признаки моей победы. Ждала этих перемен, как глотка воздуха. Но сколько нужно ждать? И имеет ли это ожидание смысл? Выдержу ли я? Я с ужасом думала о том, чем может быть заполнено это ожидание. Чудовище не позволит мне просто стоять, склонив голову.

Он будто снова рылся в моих мыслях. Наверное, в этом не было ничего особенного — лишь совпадения, логика, присущая ситуации, но от его догадок всегда знобило. Кондор отставил бокал, раскинул руки на спинке дивана:

— Итак… ты, вдруг, поумнела?

Я молчала, лишь с горечью думала о том, что прошло уже несколько минут, целая вечность, а его голос никак не изменился. Мне представлялось, что речь должна потерять остроту, скорость. Он должен едва ворочать языком! Должен!

— Отвечай своему хозяину, рабыня!

Я едва пробормотала:

— Да…

— Я тебя не слышу.

— Да.

Я почти выкрикнула. Это было невыносимо. От напряжения звенело в ушах.

Кондор подался вперед:

— Ты будешь называть меня хозяином.

Он поджал губы, ожидая ответ, но я молчала, будто пережали горло. Даже мысленно произносить это было мучительно. Хозяин… как у животного или вещи.

Лигур скривился, сверкнув зубами. В этой ухмылке мелькнуло удовлетворение, смешанное с предвкушением. Он не хотел, чтобы я смирилась. И не ждал этого. Он хотел ломать и смотреть на мои муки.

Я собрала волю в кулак и с трудом процедила:

— Да… хозяин.

Кондор казался удивленным. Потом рассмеялся, вновь приложился к бокалу.

— Еще раз.

— Да, хозяин.

Сейчас эти слова дались легче, будто язык привыкал. И меня поразила эта перемена. Еще несколько повторений — и этот невозможный ужас будет слетать с губ не тяжелее дыхания. И каждое слово будет внушением, формулой. Пока не станет естественным, не станет частью меня. Но оно не должно быть естественным.

Кондор облизал губы:

— Итак… ты покорилась. Так утверждаешь…

Я сглотнула, опустила голову:

— Да.

Он не верил. Это читалось по взгляду, по выражению лица, по искривленной линии губ. Лигур подался вперед:

— Я обещал тебе, что ты встанешь на колени. Передо мной. Так докажи свою покорность, рабыня.

Меня трясло от напряжения. Как я хотела, чтобы в эту секунду его глаза закатились, и он рухнул без сознания. Подох, как бешеный зверь, испустил хриплый последний вздох. Но ничего в нем не менялось. Ни-че-го… Мои листья не действовали.

Я вдруг остро поняла, что не знала ровным счетом ничего. Что-то услышала, что-то прочитала. Что-то, возможно, домыслила сама, когда в этом аду смогла зацепиться надеждой хоть за что-то. Ни времени воздействия, ни дозировки, ни конкретного эффекта… Я не знала ничего. Единственное, за что я еще могла хоть как-то цепляться — за слова лигура о то, что мои листья все же были опасны. Как же я надеялась, что он не солгал… Но сегодня я решилась идти до конца. Значит, нужно продолжать. И надеяться. Надеяться, даже если подо мной разверзается бездна.

Я не верила, что делаю это. Будто тело вдруг стало существовать отдельно от разума. Подобрала ледяными пальцами подол серого рабского платья и медленно опустилась на ковер. Глохла от собственного поступка. От унижения. Краем глаза смотрела на своего мучителя.

Кондор все же не ожидал. Напрягся, лицо закаменело. Казалось, он не верил собственным глазам… или подозревал подвох. Он молча поднялся, медленно приблизился ко мне. Я смотрела вниз, на его начищенные сапоги с серебряными накладками. Вздрогнула, чувствуя на макушке его руку. Он поглаживал меня, как какого-нибудь форсийского дага, а меня парализовало от того факта, что я это позволяла. Вдруг рука нырнула под подбородок, вынуждая задрать голову. Лигур склонился надо мной, длинные волосы щекотали щеку: