Они направлялись в сторону эулении, и меня охватило что-то вроде ревности. Я не хотела, чтобы эта женщина, совершенно равнодушная к этому месту, любовалась красотой редкого цветка. Что она сможет оценить?

Радан остановился на дорожке, ведущей к эулении, согнулся, комкая на брюхе голубую мантию:

— Приглашаю высокородных господ полюбоваться поистине редчайшим зрелищем — цветением эулении круглолистой. Родиной этого удивительного растения…

Радану не дали договорить. Пий Мателлин брезгливо махнул рукой, приказывая заткнуться. Утомительные подробности господ не интересовали. Старик остановился в отдалении, даже не подошел к растению. Лишь вытянул шею и крутил головой, будто что-то или кого-то высматривал в оранжерее. Пару раз его черный взгляд мазнул по нам с Лирикой, но нам внимания уделили не больше, чем фалезии или плакучему брису. Мы и не хотели, чтобы нам уделяли внимание.

Госпожа Мателлин пару минут терлась у эулении, и я едва не выронила букет, увидев, как она подняла руку и ткнула пальцем в гроздь соцветия. Цветок шевельнулся, пошел переливчатой рябью. Успокоился. Она усмехнулась, ткнула снова и снова. А мне казалось, что это в меня тычут острой иголкой, заставляя вздрагивать. Если цветок испытает сильный стресс — он завянет. Именно поэтому цветущую эулению категорически нельзя транспортировать.

Я испытала настоящее облегчение, когда эта вандалка отошла. Радан, наконец, подал условленный сигнал, и мы направились вручать букеты. К счастью, эта парочка убиралась отсюда. Мы с Лирикой подошли к неприятной чете, низко поклонились и протянули цветы. Пий Мателлин принял из рук Лирики без разговоров, а его молодая супруга ставила меня в неловкое положение, не желая принимать подарок. Наконец, подцепила подношение двумя пальцами, скривилась:

— Это знаменитые дары оранжерей? — она уставилась на Радана.

Смотритель замялся, но тут же расплылся в улыбке и согнулся в три погибели:

— Да, моя госпожа. В этих букетах самые редкие цветы, которые мы вырастили.

Она какое-то время озадаченно крутила букет в пальцах, наконец, зашвырнула в кусты парибуса:

— Не впечатляет.

Радан позеленел. По его взгляду было видно, что он растерян.

— Госпожа, такой же точно букет получила сиятельная вдова Великого Сенатора Пиона. И ее сиятельство госпожа Дагнис… И обе они были чрезвычайно довольны.

Высокородная скривилась:

— Видно, у этих дам непритязательный вкус. — Она посмотрела на эулению, вытянула руку, указывая пальцем: — Срежьте для меня это.

Радан осунулся еще больше. С вопросом и надеждой взглянул на Пия Мателлина:

— Это невозможно, ваша светлость. Этот цветок — достояние наших оранжерей.

Пий вновь шарил взглядом где-то в глубине зала, не обращая внимания на смотрителя:

— Вырастет новый. Моя жена хочет этот цветок — так срежьте его.

Я с ужасом заметила, как Радан жестом попросил у одного из работников резак. Я бросилась в ноги этой стерве:

— Госпожа, умоляю, выберите другой цветок. В наших оранжереях много самых прекрасных и редких цветов. Этот — цветет раз в несколько лет, вы загубите его.

Она посмотрела на меня так, будто плюнула:

— Я хочу этот. Не нужно другого.

Радан снова вопросительно уставился на Мателлина.

— Режьте, черт возьми, и мы уходим! И найдите уже моего сына!

Я отчетливо видела, как смотритель занес руку с резаком. До сих пор не понимаю, что нашло на меня. Я бросилась на Радана, вцепилась в его руку, повисла. Умоляла не резать, обещала выкосить для этой бессердечной женщины всю оранжерею, лишь бы она отвязалась. Радан злился, пытался оттолкнуть меня. Наши ноги оскальзывались на влажном грунте. Я не оставляла отчаянных попыток, кричала, хватала главного смотрителя за руки. Наконец, он оттолкнул меня так сильно, что я с размаху налетела на высокородную стерву. Прямо в огромный упругий живот. Та охнула, пошатнулась, придерживаемая рабынями, но тут же приподняла подол и отпихнула меня ногой с такой силой и ненавистью, что я упала. Стерва сделала шаг и пнула снова. Еще и еще. Будто я была юрким насекомым, которое она пыталась раздавить башмаком. Раздавить, во что бы то ни стало. А я ужаснулась от выражения ее лица, и слова извинений просто застряли в горле. Радан изловчился и все же срезал гроздь. Я была в таком ужасе от всего произошедшего, что так и осталась сидеть в грязи.

Вдруг жена Мателлина начала попискивать и хвататься за свой огромный живот. Ее лицо вмиг переменилось, она уже не обращала на меня никакого внимания. Вокруг нее забегали рабыни. Смотритель протянул срезанные цветы Пию, но тот лишь толкнул его. Да так, что Радан упал навзничь. Прямо на вязкую землю рядом со мной.

Меня выставила охрана, вышвырнула со ступеней, едва чета Мателлинов покинула оранжереи. Радан даже не нашел в себе сил наорать на меня. Оставалось лишь дождаться официального оповещения об увольнении. И штрафов, разумеется…

Но через две недели меня ждал сюрприз. Я не поверила своим глазам, когда дрожащими руками развернула официальный имперский бланк за подписью господина Радана. Вместо извещения об увольнении я увидела информацию о том, что восстановлена в должности, и могу возвращаться к работе. Я так обрадовалась, что даже разрыдалась.

Мама настаивала, что я должна принести свои извинения смотрителю, потому что вела себя недопустимо. Я не спорила — сама чувствовала это. Радан был не прав, но все мы живем по правилам — я должна была извиниться. Поступиться малым, чтобы сохранить большее. Ради собственного спокойствия.

На следующий день я проторчала в приемной смотрителя несколько часов. Надлежало ждать, ждать, ждать. Ближе к вечеру вышел секретарь и сообщил, что господин Радан не примет меня. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

Господин Радан больше никогда не заговаривал со мной. Он даже не смотрел на меня, будто меня не существовало. Будто меня стерли, как грязное пятно, или вытравили кислотой.

Я не понимала, почему вспомнила тот кошмарный день в оранжереях именно сейчас. Видно, дурное расположение притягивает дурные воспоминания. А может, если бы я вспомнила что-то хорошее, стало бы еще невыносимее. Тот странный день совместил для меня и огромное счастье, и ужасную потерю. Я очень переживала, каким-то шестым чувством понимая, что что-то кардинально изменилось в моей жизни, будто сломалось, как стебель цветка. Продвижение по службе мне теперь точно не светило, но это казалось мелочью. Срезанная гроздь эулении представлялась дурным предзнаменованием, и я винила себя в излишней впечатлительности. Всего лишь цветок. В конце концов, это всего лишь цветок, он вырастет вновь. Но я все равно изводилась, будто втайне от самой себя. И, конечно, не озвучивала свои терзания ни маме, ни Лирике. Маме — это было невозможно, просто невозможно. Я и без того столько выслушала! Лирике — боялась показаться нудной или смешной. А потом появился Грейн. Точнее, Верк… и я растворилась в других переживаниях, не менее сильных. И не менее трагичных.

Я сидела на своей кровати в тотусе, крепко обхватив колени руками. Все еще мерзла. Я была одна. Совершенно. Тотус будто вымер. Ни единой девушки — впервые за все время. И кровать Финеи в противоположном углу пустовала, аккуратно застеленная серым одеялом. Глядя на этот непривычный порядок, я ловила себя на мысли, что очень боюсь того, что Финея не вернется. Ведь может быть так, что она однажды просто не вернется, тому масса причин. Но еще больше я боялась увидеть ее вновь изуродованной, бесчувственной, сломанной. Потеряв здесь Финею, я почувствую себя бесконечно одинокой. Ведь должен быть кто-то рядом…

В висках будто слабло напряжение, в голове прояснялось. Теперь я лихорадочно пыталась сопоставить то, что помнила, и то, что видела совсем недавно. И атаковали сплошные вопросы. Как я могла не увидеть, не разглядеть, что он, высокородный? Будто на глазах была какая-то пелена. Рост, облик, манеры. Сын управляющего… Но у него не было серьги — такое я бы не забыла, не просмотрела, тем более, я так любила запускать пальцы в его мягкие светлые волосы, отводить от лица. Серьга — первое, на что обращаешь внимание, когда сомневаешься в положении кого-то из мужчин.