— Не драматизируем. Это не проклятие и не наказание. Это физиология.

Агнешка тогда долго молчала, прищурившись, потом процедила:

— Ты как скажешь, госпожа. Ты всё называешь своими словами. Иногда мне от этого хочется тебя в церковь отвести — и оставить.

— Спасибо, я сама дорогу знаю, — парировала Маргарита.

И с тех пор Агнешка повторяла всем желающим: «Госпожа странная, но умная. И руки у неё чистые, и голова холодная». Это от знахарки звучало как благословение.

Впрочем, и церковь здесь тоже изменилась. Маленькая деревенская церквушка, которая когда-то стояла перекошенная и обиженная на мир, теперь была подправлена: новая кровля, аккуратные лавки, чистая утварь. Не роскошь — приличие. Священник, которого когда-то сослали «в даль за мягкость», теперь выглядел гораздо спокойнее и крепче. Он не стал другим — он просто перестал чувствовать себя одиноким.

И всё равно продолжал, как по расписанию, спорить с Агнешкой.

— Женщина должна приходить на службу, — говорил он строго, но с улыбкой.

— Женщина должна лечить людей, — отвечала она тем же тоном. — А ты лечи души, отец. Только не лезь в мои травы.

— Травы без молитвы — как суп без соли.

— А молитва без трав — как твоя постная похлёбка, — фыркала Агнешка. — Живот урчит, а толку нет.

Они спорили так, что Маргарита иногда смеялась, держась за живот — теперь уже не от беременности, а от самой жизни. Иногда спор подхватывал Лоран, добавляя пару сухих фраз, и тогда Агнешка мгновенно переходила в нападение:

— Ты, моряк, вообще молчи! У тебя в голове ветер и море!

— А у вас, мадам, — отвечал он невозмутимо, — шторм и полынь.

— Полынь полезна!

— Только не в молоко.

И Маргарита каждый раз отмечала про себя, что это — богатство. Когда рядом люди, с которыми можно спорить и смеяться, значит, ты больше не живёшь в режиме осады.

Аделаида выросла в девочку, которая никогда не просила разрешения быть собой. В ней было что-то королевское — не титулом, а осанкой. Она ходила по дому уверенно, говорила чётко и терпеть не могла, когда ей отвечали «потом».

— Мама, я хочу знать сейчас, — заявляла она, стоя на пороге кабинета.

Маргарита поднимала на неё взгляд от бумаг, делала вид, что страшно строга, и отвечала:

— Сейчас ты хочешь знать, почему небо голубое. А через пять минут ты захочешь знать, почему люди врут. Выбирай, что тебе важнее сегодня.

Аделаида думала — всерьёз, как взрослая — и почти всегда выбирала второе. Это раздражало Маргариту и одновременно радовало так, что хотелось обнять дочь и никогда не отпускать.

Мальчик… мальчик был другим.

Ему дали имя Жюльен — звучное, благородное, привычное для эпохи и достаточно спокойное, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он не был шумным ребёнком. Он был внимательным. Наблюдательным. И упрямым так, что иногда Маргарита смотрела на него и думала, что природа явно смеётся над людьми, которые верят в «слабый пол» и «сильный пол». Сила вообще не делится так просто.

Жюльен любил конюшню. Любил собак. Любил мастерские. И терпеть не мог, когда кто-то говорил ему «это не для детей».

Однажды он пришёл к матери, испачканный в саже, и серьёзно сказал:

— Я буду делать подковы.

Маргарита подняла бровь:

— Прекрасно. Тогда начни с того, что вымоешь руки. Потом скажешь это кузнецу. И послушаешь, что он тебе ответит.

Жюльен ушёл и вернулся через час — чистый, но всё такой же решительный.

— Он сказал, что сначала надо научиться держать молоток, — доложил он, словно отчёт.

— Умный человек, — сказала Маргарита. — Я рада, что ты его слушаешь.

Лоран слушал Маргариту иначе. Не как мужчина женщину и не как хозяин хозяйку — как партнёр партнёра. Он появлялся в поместье так же, как и раньше: без лишнего шума, без пафоса, без громких слов. Но теперь его присутствие стало частью ритма дома. Он мог отсутствовать неделями, а потом вернуться, принести с собой новости, редкие ткани, книгу, которая пахла морем и чужими руками, и — самое главное — спокойствие.

Они не называли друг друга вслух теми словами, которые было принято произносить в обществе. Не «муж», не «жена». И не «любовники» — это слово было слишком грубым и слишком чужим для того, что между ними стало.

Это было проще и честнее: они были людьми, которые выбрали друг друга.

Иногда — ночью, когда дом затихал и слышно было только дыхание детей и потрескивание дров, — Маргарита ловила себя на том, что вспоминает тот первый поцелуй, как точку, где всё изменилось. Не потому что вспыхнула страсть. А потому что она впервые позволила себе не только строить и защищаться, но и принимать.

Ирония судьбы была в том, что её пытались сделать «неудобной женой», а она стала неудобной для всех, кто хотел управлять ею. Она выстроила жизнь так, что любые чужие планы рассыпались о её порядок.

Социум принял это постепенно. Сначала осторожно. Потом с интересом. Потом — с уважением.

Породистых щенков покупали не для моды — для дела. За лошадьми приезжали люди, которые знали, что такое кровь и линия. И всё это происходило не в атмосфере базара, а в атмосфере достоинства: Маргарита не продавала с улыбками, она заключала сделки. Чётко. Спокойно. По правилам, которые установила сама.

Те, кто пытался «договориться по-женски» — подарками, намёками, сплетнями, — быстро понимали: здесь так не работают. И уходили, фыркая. Маргарита не удерживала. Удерживать она умела только то, что имело смысл.

Иногда приезжали новые лица. Иногда — старые.

Однажды в поместье снова появилась та самая сестра Лорана. Она уже не была той капризной девицей, которая требовала «прямо сейчас» и не понимала слова «нельзя». Жизнь, как выяснилось, умеет воспитывать даже самых избалованных. Но характер остался. Она вошла в зал, огляделась и сказала с видом человека, который оценивает новую декорацию:

— Ты, конечно, умеешь устраивать всё так, что хочется остаться.

Маргарита улыбнулась — спокойно, чуть насмешливо:

— Останься на неделю. Потом расскажешь, хочется ли тебе здесь работать.

Сестра Лорана поджала губы, посмотрела на брата и вдруг рассмеялась:

— Вы оба невозможные.

— Зато честные, — ответил Лоран.

Она приехала не одна. С ней была дама — из тех, кто умеет смотреть сверху вниз даже сидя. Дама спросила, почти не скрывая презрения:

— И вы правда сами ведёте хозяйство?

Маргарита посмотрела на неё как врач на человека, который перепутал диагноз.

— Да, — сказала она. — А вы правда живёте так, что вам нечем заняться?

Дама уехала раньше, чем планировала. И больше не возвращалась.

Слухи ходили всегда. Это была часть эпохи, как запах свечей и стук копыт на камне. Говорили, что Маргарита «слишком свободна». Говорили, что она «слишком умна». Говорили, что её дети «слишком красивы», чтобы быть случайностью. Говорили даже, что она «колдует», потому что у неё меньше болеют и лучше рожают.

Маргарита не спорила. Она знала: спорить с глупостью — значит давать ей время. А время у неё было слишком ценным.

Она вкладывала его в другое.

В книги. В обучение. В людей.

У Аделаиды были учителя. Не «для приличия», а настоящие. Она училась читать так, будто открывала дверь. Училась считать так, будто строила мост. Училась держать спину так, будто уже знала: однажды её будут пытаться согнуть.

Жюльен рос так, что даже Агнешка — та самая, что не верила ни во что «новое» — однажды сказала, щупая его запястье:

— Этот будет крепким. И если у тебя в голове есть планы — делай их на него.

Маргарита подняла глаза:

— У меня в голове планы на себя, Агнешка.

— Тогда делай так, чтобы он унаследовал твой характер, — буркнула знахарка. — А не ихнюю дурь.

В такие моменты Маргарита понимала, что стала частью этого места. Не чужой. Не временной. Не «подаренной». А своей.

И всё-таки иногда прошлое пыталось напомнить о себе — не словами, не письмами, не людьми. Случайной фразой на ярмарке, где кто-то шептал: «это же она…» Случайным взглядом в городе, где кто-то узнавал в её лице тень прежнего статуса.