Вечер в театре не тянул за собой ни сожалений, ни тревоги. Он остался ровно там, где и должен был быть — в памяти, как приятный разговор и лёгкое тепло, не требующее немедленного продолжения. Маргарита отметила это с удовлетворением. Значит, всё произошло правильно.

Клер вошла тихо, как всегда, и остановилась у колыбели.

— Хорошая ночь, — шепнула она, проверив ребёнка.

— Да, — ответила Маргарита. — И день будет таким же.

После завтрака она занялась тем, что любила больше всего в новом для себя статусе: разбором бумаг. Письмо королю было отправлено, ответы от банка получены, записи по хозяйству приведены в порядок. Цифры сходились. Запасы — достаточные. Люди — на местах. Это был тот редкий момент, когда система работала без её прямого вмешательства.

— Госпожа, — Клер заглянула в кабинет, — священник будет сегодня. Сказал, что заедет к полудню.

— Хорошо, — кивнула Маргарита. — Пусть заходит. И… — она помедлила, — подготовь маленькую гостиную. Без лишнего.

Священник приехал без сопровождения, как всегда. Снял шляпу у входа, поклонился не слишком низко — с тем уважением, которое не унижает.

— Рад видеть вас на ногах, мадам, — сказал он тепло. — И рад, что дом дышит.

— Это взаимно, — ответила Маргарита. — Проходите.

Разговор был спокойным. О ребёнке. О крещении — без спешки, но с пониманием, что тянуть не стоит. О деревне, где уже ходили разговоры, но не злые — скорее любопытные. Священник не задавал лишних вопросов, и за это Маргарита была ему благодарна.

— Имя хорошее, — сказал он, когда она назвала его. — Аделаида… сильное. И благородное.

— Я хотела, чтобы оно не было громким, — ответила Маргарита. — Но чтобы держало форму.

— Держит, — улыбнулся он. — Как вы.

После его отъезда день пошёл своим чередом. Агнешка заглянула лишь на минуту — проверить, не поднялась ли температура, не слишком ли устала хозяйка. Убедившись, что всё в порядке, буркнула что-то одобрительное и ушла к своим делам.

К полудню во двор въехала повозка — без шума, без суеты. Приехали за щенком.

Маргарита вышла сама. Не потому что не доверяла Клер, а потому что считала: важные вещи делаются лично. Щенок уже был достаточно крепким, уверенно держался на лапах и смотрел на мир с тем самым выражением, которое обещало характер.

— Красивый, — сказала девушка, та самая Элоиза, стараясь держать восторг под контролем.

— Он не игрушка, — спокойно ответила Маргарита. — Он союзник. Если вы готовы к этому — он ваш.

Аванс был принят, расписка подписана, условия повторены вслух. Всё прошло без сцены, без капризов. Маргарита отметила это с одобрением: значит, границы были расставлены верно.

Когда повозка скрылась за воротами, она задержалась во дворе, наблюдая, как собака-мать ищет взглядом пропажу, потом успокаивается и возвращается к остальным щенкам.

— Всё правильно, — сказала Агнешка, подошедшая незаметно. — Вовремя.

— Я стараюсь делать вовремя, — ответила Маргарита.

Вечером она снова взяла в руки книгу с пьесами. Не для того чтобы читать — просто полистать, вспомнить интонации, сцены. Мысли о театре возвращались ненавязчиво, без требования. Это было приятно.

Перед сном Маргарита зашла к Аделаиде. Посидела рядом, положив руку на край колыбели.

— Мир сложный, — тихо сказала она. — Но у тебя будет время. И выбор.

Она погасила свечу и вышла, оставляя за собой тишину.

За окном поднималась луна. Дом стоял крепко. Прошлое больше не тянуло назад, а будущее не пугало.

И где-то далеко, за городскими стенами, уже начинал формироваться следующий шаг — без спешки, но с неизбежностью, которую Маргарита умела чувствовать.

Вечер после отъезда повозки с щенком выдался удивительно тихим. Не той тишиной, что давит на уши и заставляет прислушиваться к каждому шороху, а спокойной, устоявшейся — когда дом живёт своей жизнью и не требует немедленных решений.

Маргарита прошлась по галерее, медленно, без спешки. За окнами темнел сад, аккуратно подрезанный и уже не дикий, как в первые месяцы. Работы было ещё много, но теперь она видела не запущенность, а перспективу. Каждое дерево, каждая грядка, каждая дорожка имели своё место в её голове — как строки в отчёте, только живые.

Она остановилась у дверей детской. Клер сидела рядом с колыбелью, штопая что-то мелкое и аккуратное.

— Уснула? — тихо спросила Маргарита.

— Да, госпожа, — так же тихо ответила Клер. — Сегодня спокойно. Даже удивительно.

— Она привыкает, — сказала Маргарита. — И мы вместе с ней.

Клер улыбнулась — той самой сдержанной улыбкой человека, который давно решил для себя, кому служит и зачем.

— Завтра, — продолжила Маргарита, — нужно будет разобрать ярмарочные покупки. Я хочу, чтобы ткани сразу разложили по назначению. То, что на пелёнки — отдельно. То, что на зиму — в сундуки, с лавандой. И… — она задумалась, — найдите время для портнихи. Я хочу обсудить с ней крой. Не придворный, а удобный. Для жизни.

— Понимаю, — кивнула Клер. — Она будет рада.

Маргарита задержалась ещё на мгновение, глядя на дочь. Внутри не было тревоги — только ровное, тёплое чувство ответственности. Не жертвы, не долга, а именно ответственности, которую она принимала осознанно.

Позже, уже у себя, она разложила на столе бумаги. Банковские записи, расписки, копии грамот. Три счёта — хозяйственный, личный и детский — были аккуратно выписаны, с пометками и сроками. Деньги больше не лежали мёртвым грузом, они работали, пусть пока и тихо.

Маргарита взяла перо и добавила несколько строк в отдельный лист — список будущих дел. Не срочных, не горящих. Просто тех, что должны быть сделаны со временем. Образование. Учителя. Языки. Музыка — возможно. Она не торопилась, но и не откладывала в никуда.

Мысли о короле возникли сами собой — без горечи, без злости. Он сделал выбор. Она — тоже. Теперь их дороги пересекались лишь в формальных точках, и это устраивало её куда больше, чем прежняя неопределённость.

Её внимание привлёк запах — лёгкий, едва уловимый. Чай. Тот самый, купленный на ярмарке. Лаванда, можжевельник, тонкая кислинка. Она усмехнулась сама себе и отставила чашку.

— Не время, — сказала она вслух, будто отсекая лишнее.

Но образ всё равно всплыл — высокий силуэт, спокойный голос, внимательный взгляд. Не как мечта, а как факт. Человек, существующий где-то рядом, в том же мире, но не требующий немедленного решения.

Это было… допустимо.

Снаружи хлопнула дверь — вернулся один из работников. Дом принимал ночь, как принимал утро: без суеты, по расписанию, которое Маргарита выстроила за месяцы.

Перед сном она снова зашла к дочери. Коснулась пальцами тёплой ладошки, чуть сжавшейся в ответ.

— У нас всё получится, — сказала она тихо. — Просто не сразу.

Свеча погасла. Коридор погрузился в полумрак. Дом дышал ровно, уверенно, как живое существо, привыкшее к порядку.

А впереди — без громких обещаний и резких поворотов — ждали новые шаги. Не опасные. Просто важные.

На следующий день Маргарита проснулась с ощущением редкой собранности. Не тревожной, не напряжённой — той самой, что появляется, когда жизнь входит в устойчивый ритм и больше не требует постоянной борьбы за каждую мелочь.

Утро началось с привычного обхода. Она не поручала это никому — не из недоверия, а из убеждения: пока дом ещё молод, хозяйка должна видеть всё сама. Двор встретил её влажным воздухом и запахом сена. Лошади фыркали у ограды, одна из кобыл лениво переступала с ноги на ногу, уже заметно округлившаяся. Маргарита задержалась возле неё, положила ладонь на тёплый бок, прислушалась.

— Всё идёт как надо, — тихо сказала она, скорее себе.

Агнешка, появившаяся рядом, хмыкнула, но возражать не стала. Между ними давно установилось негласное понимание: каждая знает своё дело и не лезет без нужды в чужое.

После двора был дом. Клер уже распоряжалась в кладовой — раскладывали ткани, пересчитывали свёртки, раскладывали специи по керамическим банкам. Запахи смешивались: сушёные травы, соль, уксус, чуть сладковатая нотка лаванды. Всё это почему-то действовало на Маргариту успокаивающе.