— Не только я, — говорю я. — Без твоей помощи не обошлось.

Он фыркает. — И не давал тебе швырять телефон в стену каждый раз, когда звонила Хейли.

Из груди вырывается сухой смех. — Лишь пару звонков.

— Преуменьшение века.

Джульетта

Я жалею о своём решении принять звонок от Джеймса.

Я сказала ему, что мне нужно время, прежде чем мы встретимся. И вот теперь, спустя пару дней, мы договорились, что он придёт ко мне домой. В тот самый дом, который он ещё не успел осквернить своим присутствием.

Я сказала, что он может привезти мои вещи. Только самое необходимое. Надо было уточнить, потому что теперь я накручиваю себя и думаю, привезёт ли он тот свитер, который я оставила у него в ящике. Тот, что всегда пах им. Тёплый, мускусный, слишком знакомый запах, которого я больше не хочу.

Я разглаживаю плед на диване, потом тут же снова его мну. Взбиваю подушку. Потом наоборот расправляю. Глупо, конечно, но рукам нужно чем-то заняться, иначе я просто прокушу губу до крови. Я не хочу его возвращать, боже упаси. И извинений его тоже не хочу. Хочу только свои вещи, своё пространство и, может быть, остатки достоинства.

Я медленно вдыхаю, натягиваю рукава на руки и напоминаю себе, что худшее я уже пережила. Я поймала его. Я ушла.

Сегодня — просто логистика. Чистый обмен. Закрытие гештальта, если повезёт. Мигрень если нет.

Звонок в дверь заставляет меня вздрогнуть так, что сердце подпрыгивает к горлу. Я делаю ещё один глубокий вдох и иду открывать.

Джеймс стоит на пороге с картонной коробкой на бедре. И выглядит чертовски хорошо. Проклятье. Волосы недавно подстрижены, подбородок гладко выбрит, и на нём та самая голубая рубашка, которую я всегда любила. Она подчёркивает янтарные искры в его глазах.

Я молча отхожу в сторону, позволяя ему войти, и стараюсь не поморщиться, когда мимо скользит его запах. Одеколон бьёт в память, подавая воспоминания, которых я не просила. Вечера с фильмами. Воскресные утра. Ложь.

Я следую за ним в гостиную, где он ставит коробку на журнальный столик.

Нет. Я передумала. Я не хочу разговаривать. Не хочу закрытия или извинений, или какой-нибудь исповеди, которая позволит ему спать спокойно. Я просто хочу, чтобы он ушёл, потому что я не могу.

Это мой дом. Моя гостиная. Моё убежище. Он украл моё доверие, разрушил мой покой, но это пространство — моё. Чем дольше он стоит здесь, тем сильнее ощущение, что он крадёт и это тоже. Да, он выглядит хорошо. И, может быть, какая-то побитая часть меня всё ещё ноет при его виде, но я не хочу ощущать его здесь.

Я хочу, чтобы он ушёл. Сейчас же.

Он прочищает горло. — Я не знал, нужны ли тебе старые свитера, так что я всё равно их привёз.

Я уставилась на него. Вот с этого он начинает? Не с прости или я был трусом? Просто отчёт о худи?

— Я подумал, что просто… оставлю это и дам тебе продолжить день, — произносит он так, словно делает мне одолжение.

Я киваю. — Было бы здорово.

Но, конечно, он не уходит. Руки в карманах, покачивается на пятках.

— Слушай, Джульетта… — начинает он, и у меня внутри всё сжимается. Вот оно. — Я не хотел, чтобы всё так усложнилось.

Горький смешок подступает к горлу, но я его давлю. — Усложнилось? Это теперь так называется?

Его челюсть напрягается.

— Ты понимаешь, о чём я.

— О да. Я помню, как слышала ту же фразу, когда твоя мать впервые встретила меня и не смогла скрыть, что я не дотягиваю до уровня семьи Монтгомери.

Щёки у него заливаются краской. — Это несправедливо.

— Несправедливо? — мой голос остаётся спокойным. — Джеймс, я познакомилась с твоими родителями только через год. И когда наконец встретила их, твоя мать открыла дверь своего особняка — извини, поместья — в жемчугах, успев осудить мои дешёвые туфли ещё до того, как я поздоровалась.

С гневом у меня всегда было плохо. Он грязный, неэффективный, и я совсем не из тех, кто кричит.

Но этот гнев заслуженный. Даже если я ненавижу, что чувствую его. Ненавижу, что вынуждена его чувствовать. Я никогда не выбирала конфронтацию как оружие. Предпочитала отступить, сложиться и переждать, как погоду.

Но не в этот раз.

Он вздрагивает, вероятно, поражённый моей прямотой, но я ещё не закончила.

— Ты стоял рядом и позволил мне войти в тот дом совершенно неподготовленной. Ни предупреждения, ни намёка. Только вежливое: «У моей мамы есть определённые ожидания» — уже после.

Между нами всегда зияла пропасть. Его мир состоял из конных ферм и загородных клубов, мягкого белья и хрустальных бокалов. Мой — из бутербродов с арахисовым маслом и вещей из секонд-хенда. И правда в том, что я больше старалась вписаться в его жизнь, чем когда-либо ощущала себя в ней своей.

Первый раз, переступив порог его роскошного особняка, я будто попала на съёмочную площадку. Всё отполировано до блеска. Мраморные полы. Картины, вероятно стоившие больше моей учёбы. И голос его матери — холодный, отточенный, словно она владела каждым атомом воздуха вокруг.

Я должна была понять тогда, что никогда туда не впишусь.

Но я любила его.

— Я пытался защитить тебя, — бормочет он.

— От чего? От правды? Делать всё, чтобы я почувствовала себя ничтожной и не заметила, как много жертвую, чтобы просто стоять рядом с тобой?

Слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить. Не из-за ярости, а от усталости. Глубокой до костей усталости от того, что слишком долго притворялась. Худшее в этой истории даже не измена. Худшее в том, что я изогнулась в дугу ради человека, который так и не оценил этого.

— Я изменила всё ради тебя, Джеймс. Потеряла куски самой себя, пытаясь втиснуться в жизнь, где для меня никогда не было места. И ты всё равно изменил.

Он отводит взгляд.

— Разве я была недостаточно несчастна для тебя? — говорю я с печальным, безрадостным смешком. — Или в этом и была проблема?

Тишина повисает между нами — густая и тяжёлая.

— Джульетта…

— Не надо. — Я поднимаю руку. — Мне не нужно объяснение. Я просто хочу, чтобы ты ушёл.

Он и так забрал у меня слишком много, а я только начинаю осознавать, как сильно хочу всё это вернуть.

Он стоит, смотря на меня, будто я заговорила на непонятном ему языке. Его губы открываются, потом смыкаются. Впервые за всё время наших отношений Джеймс Монтгомери лишился дара речи.

— Я напишу тебе, если чего-то будет не хватать, — говорю я, кивая на дверь.

Его плечи чуть опускаются, и он кивает в ответ. Резко. Механически. Побеждённо.

— Да. Мне стоит… — он замолкает на полуслове.

Он переступает порог медленными шагами, его осанку больше не держит гордость или притворство. Это первое настоящее, что я вижу в нём за долгое время.

Потом он замирает, спиной ко мне, и, обернувшись через плечо, говорит: — Как бы то ни было, Джулс… — Его голос ниже и грубее, чем прежде. — Я действительно любил тебя.

Это прозвище выбивает меня из равновесия. Джулс. Из его уст оно больше не звучит правильно.

— Я знаю, — мягко отвечаю я.

Он не просит прощения и не пытается объясниться. Может быть, он наконец понял, что спасать уже нечего.

И он уходит.

Дыхание застревает в груди. Горло жжёт от того усилия, с которым пришлось сказать всё, что нужно было сказать.

Я никогда так не делала.

Всегда сглаживала углы, прикусывала язык, лишь бы другим не было неловко. А теперь я стояла, с прямой спиной и ровным голосом, и сказала ему правду. Жаль только, что это так чертовски больно.

Мои колени слегка подгибаются, когда я закрываю дверь и прижимаюсь к ней лбом. Сначала лишь щипает нос, но затем горячие слёзы катятся по щекам. Без рыданий, без всхлипов.

Это тоска по любви. Любви, которую я отдавала Джеймсу. Но ещё я чувствую гордость.

Я вытираю лицо рукавом толстовки, всхлипываю и выпускаю короткий безрадостный смешок. Впервые за долгое время я не делаю себя удобной для кого-то.