Я не сомневаюсь, что Джеймс когда-то любил меня, но понимаю: он никогда не смог бы полюбить того, кто не подходил под удобную ему форму. Оглядываясь назад, я вижу это. Мы цеплялись за надежду, что один из нас изменится, держались за разные версии того, кем могли бы быть. Мы были обречены с самого начала. Просто тогда мы этого не понимали.

Или, точнее, я.

Мы встретились во время старшего курса в колледже, когда в моей жизни была только пустота, после потери мамы. Я едва жила — просто существовала. Бродила по колледжу как призрак в леггинсах и огромных худи, питаясь кофе.

А потом появился он.

В нём была такая уверенность, которая не просто привлекала взгляды — она заставляла искать его. Он был солнцем, а мы — просто объекты, попавшие в его орбиту.

И да, я потянулась к нему. Как иначе? Та лёгкая улыбка, чёрные волосы, всегда небрежно идеальные, и тёплые карие глаза, из-за которых было так легко забыть, насколько я была разбита. У меня почти не осталось сил, но я уверяла себя: если стоять рядом — можно одолжить у него хоть немного света.

Это случилось в какой-то обычный вторник. В один из тех размытых серых дней вскоре после сессии, когда я просто пыталась вдохнуть, не распадаясь. Он подошёл ко мне, весь такой обаятельный, с ухмылкой, зная, какое впечатление производит.

— Ты что, штраф за парковку? — спросил он голосом, гладким и уверенным, и совершенно не смущаясь того, как нелепо это звучит. — Потому что на тебе написано «fine²».

Я помню, как закатила глаза, разрываясь между стыдливым смущением и смешком, который не могла себе позволить месяцы. Но я рассмеялась.

Боже, помоги мне, я обожала эту фразу.

Я влюбилась с разбега. Я позволила себе поверить в нас. Убедила себя, что это настоящее. Что мы настоящие.

Джульетта

Я сижу в траве, когда за спиной раздаётся лёгкий звук шагов. Оборачиваться не нужно — я и так знаю, кто это. Есть только один человек, который всегда находит меня, когда я исчезаю. Неважно, как далеко я убегаю, она приходит за мной каждый раз.

Хотя, если честно, я сама отправила ей паническое сообщение перед уходом с работы, вывалив всё, будто она действительно могла это исправить.

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с её тёмно-синими, грозовыми глазами.

— Хочешь, я оставлю тебя ещё ненадолго одну? — спрашивает она.

В её голосе нет осуждения, ни малейшего давления. Бри всегда знала, когда нужно остаться рядом, а когда отойти в сторону. Когда дать мне тишину и когда заполнить её словами. Она не пытается чинить меня, но, находясь рядом, делает так, что я сама хочу для себя лучшего. Её мягкие фразы сглаживают остроту мира, её плечо не дрогнет, если я опираюсь слишком сильно.

Она терпеливо ждёт, позволяя мне самой решить.

— Нет, — отвечаю я. — Мне тут больше нечего делать.

Бри поднимается и протягивает ладонь с безупречным маникюром, легко поднимая меня на ноги. С одежды осыпаются старые листья и крошки земли.

— Куда тебя отвезти? Домой? Хочешь собрать вещи?

— В дом Джеймса? Нет уж, спасибо. Всё, что я оставила, пусть там и будет.

Я стряхиваю грязь с платья слишком резко, словно пытаюсь стереть не просто засохшую пыль и траву, а целый день, прожитый зря. Каждое движение больше похоже на отчаянную попытку стереть память.

— Можно к тебе? Пока что.

Она склоняет голову набок, вглядываясь в меня:

— Конечно. Пойдём.

Я цепляюсь за её руку, позволяя её силе удерживать меня на ногах, пока мы идём к припаркованному седану. Бри была моим человеком ещё с начальной школы, когда подбежала ко мне с растрёпанными светлыми волосами и улыбкой во весь щербатый рот, спросив: «Эй, хочешь дружить?» — и с того дня стала моей лучшей подругой.

Прошло двадцать лет, а она всё так же рядом, какой бы разбитой я ни была. Она — сестра, которой у меня никогда не было. Та, что умеет собрать мои осколки и удержать их, пока я не вспомню, как дышать.

Я не знаю, кем была бы без неё. И, наверное, не хочу знать.

Мы добираемся до машины. Я открываю пассажирскую дверь и опускаюсь в кресло с тихим облегчением. Опускаю солнцезащитный козырёк — и в зеркале вижу своё отражение: покрасневшие, усталые глаза цвета лесного ореха, тёмные волосы всё ещё аккуратно заколоты, ресницы склеены тушью, местами оставившей чёрные полосы. Но впервые за несколько часов они сухие.

— Точно хочешь ко мне? — мягко спрашивает Бри. — Можешь оставаться столько, сколько нужно.

— К тебе, — киваю я. — Но ненадолго. Мне просто нужно время, чтобы снова обустроить свой старый дом.

Я откидываюсь на подголовник, глядя, как солнце медленно оседает за горизонтом, словно мир делает долгий выдох. Время ускользает сквозь пальцы, и чем сильнее я пытаюсь удержать его, тем быстрее оно уходит. Я не знаю, хочу ли я его догонять.

Бри кивает и выезжает со стоянки. Мысли расплываются, и, прежде чем я успеваю очнуться, мы уже в её гараже. Как же я так отключилась?

Щелчок рычага передач нарушает тишину. Я поворачиваю голову — она смотрит на меня, её взгляд мягкий, в нём тревога, но она ничего не говорит. Просто тянется через консоль и берёт мою ладонь в свою.

Мы выбираемся из машины. Я иду за ней по деревянным ступенькам, пока она открывает дверь в прихожую. И тут же к нам несётся вихрь на четырёх лапах.

— Привет, Наггетс, — приседаю я, поглаживая восторженную овчарку за ушами. Он тихо поскуливает, прижимаясь к моей руке.

— Кажется, он соскучился, — улыбается Бри.

С облегчением внутри, я сбрасываю туфли и иду на кухню. Кончиками пальцев провожу по прохладной поверхности кварцевой столешницы. Что-то устойчивое в моём зыбком мире.

Бри бросает свою огромную сумку на скамью у двери.

— Сегодня только мы вдвоём, — говорит она. — Диллон на смене.

Диллон — её парень уже почти десять лет. Он работает в полиции, и хотя она никогда не говорит прямо, я знаю, каждая его смена дается ей очень тяжело. Она всегда натянуто улыбается, когда речь заходит о его работе.

— Хочешь поесть? — спрашивает она, приоткрывая дверцу кладовой. — Знаешь же, у меня всегда есть вкусняшки.

Её кладовая заслуживает отдельного восхищения: забитая под завязку всем, что только можно вообразить, от закусок до ингредиентов для сложных блюд. Это хаос, но это хаос Бри — продуманный, аккуратный, чуть-чуть чрезмерный. Каждая полка рассортирована по категориям, всё на местах, банки аккуратно подписаны её ровным почерком. Корзинки выстроены рядами, каждая хранит свою особую вкусняшку.

— Пока обойдусь. Не хочу нарушать твою идеальную симметрию.

Она бросает на меня взгляд, уголки губ дрогнули. Потом мягко спрашивает:

— Хочешь поговорить? Или оставить тебя в покое? О! Может, музыку включить? Я могу и сама спеть, но ты же знаешь, мне медведь на ухо наступил.

Из груди вырывается смешок — маленький, неожиданно лёгкий, но настоящий. Впервые за… не знаю сколько времени.

— Люблю тебя, но, пожалуй, песню пропущу.

— Как хочешь, — её улыбка чуть меркнет, и на поверхности проступает тревога. В глазах десятки вопросов, которые я пока не готова услышать.

И вдруг платье становится невыносимым. Слишком тесным, слишком тяжёлым, ткань давит, напоминая об утре, когда я думала, что всё в порядке. Оно душит, царапает, и мне хочется сорвать его с себя.

— Эй, можно я возьму у тебя что-нибудь надеть? Мне нужно снять это немедленно.

А потом выбросить.

Эту часть я не произношу вслух, но желание избавиться от всего, что напоминает о сегодняшнем дне, жжёт изнутри.

— Конечно, — отвечает она, небрежно облокотившись о столешницу. — Ты же знаешь, где мои уютные пижамы. Комплекты лежат…

— В нижнем левом ящике. Я знаю, — перебиваю я с ухмылкой и направляюсь к лестнице, а она только машет рукой.

В спальне я роюсь в ящике, пока пальцы не скользят по нежной ткани голубого кашемирового костюма. Почти небеса на ощупь.