Я с силой стягиваю его. Оно соскальзывает с пальца с тревожной лёгкостью, и я позволяю ему упасть на полку у входа, направляясь к двери.

Не оглядываюсь. Не возвращаюсь.

Я просто ухожу.

За моей спиной раздаётся суматошный шорох, глухой стук ног по полу. Джеймс ругается сквозь зубы, пытаясь прийти в себя, пока гонится за мной.

— Джульетта, подожди!

Моё имя рвётся из его груди в тот момент, когда дверь распахивается, но я не оборачиваюсь. У меня нет на это сил, и всё же я замечаю его краем глаза. Взгляд у него дикий, волосы в беспорядке — я растрепала их несколько часов назад. Часов. Чёрт возьми.

Ноги сами стремительно уносят меня прочь, словно я упаду замертво, если остановлюсь. Никакого плана, только бетон под ногами, ступенька за ступенькой, пока я не вылетаю из подъезда. Мир вокруг тускнеет, всё окутано удушливым туманом, а оставшаяся часть моего сердца рассыпается на тысячу осколков.

Я прижимаю руку к груди, в надежде не дать сердцу разбиться. Но бесполезно. Картина его тела, переплетённого с её на том самом диване, где мы шептались о вечности, запечатлелась в голове как ожог, который никогда не заживет.

Его смех, когда-то тёплый и мой, теперь стал оружием, что уничтожает каждое моё воспоминание о нём.

Я распахиваю дверь машины, падаю в водительское кресло и захлопываю её за собой. Руки дрожат, я судорожно ищу ключи, слёзы текут по щекам и расплывается мир за лобовым стеклом. Автомобиль кажется тесной стальной ловушкой, которая заставляет меня остаться наедине с предательством.

Но миру всё равно. Он не дрогнет и не остановится, не накренится в сторону от того, что я больше не вижу своего будущего. Небо остаётся голубым. Ветер всё так же дует. Где-то кто-то смеётся, будто сердца не разбиваются прямо сейчас.

Я завожу мотор и вдавливаю педаль в пол, будто дорога может помочь справиться с этим. Шины визжат по асфальту, но звук быстро теряется, поглощённый размытым пейзажем — мазками зелёного и серого за окном. Руки сжаты на руле так, что ладони горят.

Как мне теперь войти в класс? Улыбнуться детям? Болтать в комнате отдыха, будто я не видела, как вся моя жизнь взрывается в моей гостиной?

Я увеличиваю скорость, выжимая газ, в надежде, что это отгонит боль, разрывающую меня изнутри. Может, если ехать достаточно быстро, я не почувствую взрыва.

К тому времени, как я въезжаю на школьную стоянку, разъярённый пожар боли догорает до тлеющего уголька. Эмоции переключаются с «всё сжечь» на «поздравляю — теперь ты пустая оболочка».

Прогресс, я полагаю.

Я глушу мотор и сижу секунду, глядя на те же треснувшие участки асфальта и выцветшие разметки стоянки, словно они могут дать ответ. Не дают.

Конечно, они не дают.

Я выдыхаю и расправляю плечи. Делай вид, пока не получится, верно? Или хотя бы до последнего звонка, после которого я смогу уползти в постель.

Один шаг за раз.

Коридоры гулко наполнены радостным хаосом школьников, их смех и болтовня отражаются от стен. Я двигаюсь сквозь толпу словно призрак — отстранённая, недосягаемая. Всё это всего лишь шум, пытающийся заглушить эхо смеха Джеймса, жестокий образ его лица и тот панический взгляд, когда он заметил меня.

Я прохожу мимо стендов, украшенных весенними поделками, мимо лёгкого запаха восковых мелков, что всё ещё витает в воздухе. Перед глазами появляется дверь моего класса, где из ярких цветных букв сложена радужная надпись: Класс мисс Миллер. Я замираю, рука зависает над дверной ручкой. Один вдох. Ещё один. Хватит тянуть. Пора натянуть улыбку и врать напропалую.

Я поворачиваю ручку и толкаю дверь, знакомый скрип разносится по пустому коридору, будто громогласно объявляя о моём приходе. Вот она, дамы и господа. Эмоционально неустойчивая, но всё же явилась на работу.

В классе тихо и странно спокойно. Но это ненадолго. У меня всего несколько минут до того, как двадцать четыре пары кроссовок влетят обратно из музыкального.

И они влетают. Их энергия — яркая, беззаботная, не ведающая о буре, что происходит внутри меня. Маленькие ноги стучат по полу, воздух наполняется невинным весельем их повседневной жизни.

Я фальшиво улыбаюсь, и надеюсь, что это сработает. Когда одна из девочек подходит ко мне с обеспокоенным видом, я начинаю сомневаться, что улыбка сыграла свою роль.

— С вами всё в порядке, мисс Миллер? — спрашивает Лили, задрав ко мне личико, словно я и правда могла знать ответы. Её бровки нахмурены, губы сжаты. Это та самая особая детская тревожность, когда они чувствуют, что что-то не так, но не могут объяснить, что именно. И сегодня этим чем-то оказалась я.

Ком подступает к горлу.

Голос её тихий, беззащитно мягкий — та самая искренняя доброта, которую дети дарят миру, пока он не научит их прятать её. И эта мягкость раскалывает меня изнутри, ослабляя железную хватку, с которой я держала своё сердце с того самого проклятого подъезда.

Я сглатываю и натягиваю улыбку.

— Всё в порядке, — отвечаю я. — Просто утро было долгим, вот и всё.

Она смотрит на меня ещё секунду, а потом кивает. И в следующий миг уже весело скачет прочь, хвостик качается за спиной, она болтает с подружками — как будто не бросила мне только что спасательный круг.

Вся жизнь как грёбаный бардак. Джеймс и его ложь. Тот момент, когда моя жизнь разорвалась посреди самой обычной среды. Но есть Лили, которая решила проверить, всё ли со мной в порядке. Доказательство, что не всё разбивает тебе сердце.

Мне удаётся продержаться на работе, но иллюзия идеального вечера дразнит меня изнутри. Воздух свеж и насыщен запахом цветущего кизила и магнолий, весь мир гудит этим настойчивым и почти надоедливым чувством надежды. Оно везде — словно заставляет меня почувствовать то же самое.

Я не чувствую.

Вместо этого я сижу в траве и смотрю на горизонт, молча умоляя хоть о минуте покоя.

Я должна была идти по проходу к алтарю, в безумно дорогом платье, ловя взгляд мужчины, которого считала своим навсегда. Осознание ранит, но едва касается моих старых шрамов. Предательство Джеймса жестоко, но это не первое разбитое сердце в моей жизни.

Я поджимаю колени к груди, сжимаюсь, пытаясь сделать себя достаточно маленькой, чтобы увернуться от следующей волны боли. На секунду мне почти удаётся убедить себя: лучше зарыть воспоминания поглубже, запихнуть всё то, с чем не хочется сейчас разбираться.

Но они уже там. Забавная штука — воспоминания. Они не спрашивают разрешения.

Я возвращаюсь к выпускному году. Почти десять лет назад. В тот день, когда маме поставили диагноз — рак — мне казалось: вот оно, дно.

Но у горя есть ловушки, которых не увидишь, пока почва под ногами не исчезнет.

Оказалось, что тот день был только началом.

После этого всё стремительно покатилось под откос. Приёмы у врачей, холодные взгляды тех, кто уже всё решил, как смолкла мамина улыбка, а мои страхи стали сильнее.

Беспомощность это ещё не всё. Нечто невообразимое — смотреть, как тот, кого любишь, сражается в битве, проигранную заранее.

Когда в моей голове становилось слишком шумно, я приходила на эту поляну. Прихожу и сейчас. Внешне ничего особенного: трава, деревья, небо. Но это моё место.

Спрятанная глубоко в холмах, за извилистым тропинками, что петляют между деревьями, она — единственное место, где меня никто не ищет. Наверное, так даже лучше, учитывая, что я сейчас полностью разваливаюсь.

Мне двадцать семь, и я сижу здесь, как королева выпускного, которой только что образно разбили сердце — в рабочем платье и на каблуках. Тушь растеклась до подбородка. Глаза опухшие. Идеальный образ она плохо себя чувствует.

Если бы кто-то наткнулся на меня, уверена, отступил бы медленно назад. Может, даже прошептал бы короткую молитву, пока уходил.

Сейчас, в тишине ветра и легком пении цикад на закате, мне не надо ни о чём думать. Здесь, в этом тихом нигде, я могу рассыпаться на части в одиночестве.