Скорее всего, моя тётя сейчас сидит в своём уютном коттедже где-то в горах шотландской глубинки. Там уже вечер, значит, она, наверное, налила себе чего-то крепкого.

Я набираю её номер одной рукой и роюсь по полкам в поисках всего, что набито солью, сахаром или обоими сразу. Сейчас мне очень нужны её неприлично честные советы.

Она отвечает как раз в тот момент, когда я закидываю в тележку огромный пакет чипсов со вкусом сметаны и лука.

— Джульетта, детка! Как ты там?

— О, знаешь, живу мечтой. Если о измене и голоде можно мечтать, — произношу я с лёгкостью, которой не чувствую. Только так могу выговорить это, не развалившись посреди пятого ряда.

Тишина на другом конце звона — оглушительная. Редкость для неё. Потом шёпот:

— Подожди… что?

Я делаю неглубокий вдох, пытаясь казаться невозмутимой, хотя внутри всё ещё кипит гнев.

— Коротко? Вчера застукала Джеймса с любовницей. — Швыряю пачку печенья в тележку. — И ещё не обедала.

Пауза. Я успеваю приготовиться. Потом слышу тот самый резкий вдох — она делает так только перед тем, как включить на полную «режим тёти».

— Вот же мерзавец…

— Не переживай, я справляюсь. В основном стресс-шопингом и покупкой чеснока, но всё же, — обрываю я её, прежде чем она развернёт весь арсенал.

Я бросаю взгляд на отдел с овощами. Нужно добавить в корзину что-то полезное, чтобы потом себя не ненавидеть. Пара яблок, салат… может, пару бананов. На том конце слышно шорох, будто она перекладывает телефон с плеча. Потом звучит низкий мужской голос с лёгким шотландским акцентом. Кто это?

— Прости, — быстро говорит она. — Я всё ещё на работе, помогаю боссу.

— У тебя босс подозрительно горячий, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю остановиться, в попытке разрядить тишину. Не то чтобы это неправда: в его голосе сквозит обаяние, замаскированное под беду.

Она смеётся:

— Думаешь? Передам ему, что у него есть поклонница.

— Я не говорила, что поклонница, — протестую. — Я просто… ценю хорошие мужские голоса.

Может, мужчины у меня сейчас и под запретом из-за Джеймса, но я же не умерла. Я вполне могу оценить красивый низкий тембр голоса, особенно когда он однозначно горяч и намекает на мужественную небритую челюсть

— Ладно, ладно. Вернёмся к тебе, — говорит она, прежде чем я успеваю снова съехать с темы. — Джеймс совсем рехнулся? Ты в порядке? Что тебе нужно? Хочешь, я приеду? Надо надрать ему зад? Спрятать тело? Я насмотрелась true crime, помогу инсценировать несчастный случай.

Поток её вопросов вызывает у меня улыбку.

— Полегче. Он не стоит сложных схем. Но последние предложения я буду иметь в виду. Сейчас я держусь, но спроси меня через час — возможно, буду рыдать. Но билеты пока не бронируй.

Она резко выдыхает:

— Хорошо, не буду. Но мне нужно знать, что ты реально в порядке. Мне очень жаль, Джульетта.

— Честно, я… справляюсь. Стараюсь отвлечься. Я звонила, не для того, чтобы тебя расстроить, — успокаиваю её. — Просто хотела услышать твой голос.

— Ох, дорогая. Ты сильная, как твоя мама. Жизнь идёт, но ты и так это знаешь, — мягко говорит она. — Слушай, почему бы тебе не приехать ко мне? Ты ведь ещё ни разу здесь не была.

Я на секунду замираю, зажав телефон плечом, пока перерываю сумку в поиске кошелька. До Шотландии я так и не добралась — Джеймс и его семья занимали всё моё время.

— Через пару недель у меня летние каникулы — привилегии работы учителем. Дашь мне подумать?

— Конечно! Ты же знаешь, я буду только рада. Скажи когда и мы всё решим.

Мы болтаем ещё несколько минут легко, почти непринуждённо — редкая передышка от хаоса в моей голове. К тому моменту, как я загружаю последние пакеты в багажник, мне уже чуть спокойнее. Может, я и не развалюсь сегодня.

В машине я не включаю радио. Моих собственных мыслей хватает с головой, и добавлять к ним саундтрек ни к чему. Вместо этого я прислушиваюсь к мягкому шороху из багажника — гора импульсивных покупок жила своей жизнью на каждом повороте. Надо было поесть до магазина. Сейчас я даже не уверена, что именно купила. Бананы? Огурцы? Хаотичный набор из сожалений и отчаяния?

И тут звонит телефон. И почему-то я точно знаю: это Джеймс.

Нокс

Дистиллятор работает на полную мощность, в воздухе витает сильный запах солода и дуба, а Каллан ходит туда-сюда, явно планируя испортить мне утро.

— Поставка опять опаздывает, — ноет он, размахивая телефоном в мою сторону. — Уже третий раз за месяц. Клянусь...

— Каллан, — перебиваю его спокойно. — Дыши. Сейчас восемь утра, чёрт тебя дери.

Мой брат бросает на меня взгляд, который имел бы больше силы, не знай я его так хорошо. Из-за глубоких морщин между бровей он выглядел старше в свои двадцать семь лет. В обычные дни он настолько беспечен, что граничит с безрассудством. Всегда первым готов прыгнуть, рискнуть, проявить инициативу. Но когда дело касается семейного бизнеса, он напрягается и заботится обо всём слишком чрезмерно.

Он проводит рукой по своим растрёпанным волосам, оттягивая пряди в разные стороны. Утренний свет льётся через окна винокурни, играя на медных перегонных аппаратах и рядах дегустационных бокалов. Обычно меня эта сцена бы умиротворяла, но сегодня она напоминает, как сильно мы отстаём с подготовкой к фестивалю.

Мой телефон завибрировал в кармане, и я не хочу смотреть. Я уже знаю, кто звонит, но рука всё равно двигается.

Хейли.

У неё всегда был талант выбирать момент, пока я по уши в работе и еле дышу из-за дедлайнов. А затем — ударить.

Я смотрю на экран секунду больше, чем следовало, потом швыряю чёртов телефон экраном вниз на прилавок — словно это сможет её остановить.

Но не помогает.

— Не собираешься отвечать? — спрашивает Каллан, его раздражение на время прекращается.

Я качаю головой. — Нечего и слушать.

Телефон замолкает, затем сразу же начинает снова. Упрямая, как всегда.

— Снова Хейли? — Его тон становится мягче. При всём своём дерзком облике мой брат знает, когда стоит действовать осторожно.

Я киваю и поднимаю телефон, тыча по экрану, чтобы отключить звук.

— Два года. — Он качает головой. — Похоже, она ещё не нашла кого-то другого, кого можно мучить. Она и так уже забрала у тебя достаточно денег, чтобы жить как королева. Чего ещё нужно?

— Доля в винокурне, — отвечаю сухо.

Его голова резко поворачивается в мою сторону, глаза округляются. — Она бы не стала.

— Стала бы. Она кружит вокруг этого места с тех пор, как я произнёс слово развод.

Он матерится себе под нос и снова начинает ходить по цеху. Если ей когда-то удастся пустить сюда свои когти, это разрушит не только меня. Это разрушит и его. Я не позволю этому случиться.

— Это место, наше имя — это что-то значит, — говорю тише. — Это единственное, что оставил нам папа. Я не позволю ей забрать и это.

Он перестаёт ходить, услышав железный тон в моём голосе, и говорит: — Ты сначала всё сожжёшь дотла, да?

Я провожу рукой по затылку и позволяю взгляду блуждать по пространству, в которое папа вкладывал свою жизнь. Потёртые деревянные балки тянутся над головой, медное оборудование блестит в свете, а вдоль дальней стены стоят бочки, готовые убаюкать наш виски на годы. Это место — больше, чем бизнес. Это наше наследие. Наш дом.

— Я отстрою всё снова своими руками, если придётся, — наконец говорю я.

— Ты отлично с этим справился, а? — тихо произносит Каллан. — Он бы гордился.

Я мельком смотрю на него, чуть ошарашенный. Он никогда не был сентиментальным, но на его лице тот самый серьёзный вид, который он носил ещё в три года, вбегая в папин кабинет в грязных резиновых сапогах и объявляя себя боссом. Маленький бандит едва доставал до стола, но всё равно шлёпал крошечной ладонью по поверхности и отдавал приказы так, будто управлял чёртовой империей.

Даже тогда в нём жили огонь и упрямство. Полон задора, горяч и с большим сердцем — не всегда в своё благо.