Я резко сажусь, и боль мгновенно пронзает голову.

— Всё в порядке, лесс? — голос знакомый. Низкий, бархатистый.

— О, слава богу, это ты, — выдыхаю с облегчением. Голова падает обратно на подушку, глаза закрываются. — Дай секунду. Мне нужно сложить картинку в голове.

Его мягкий смех окутывает меня, и напряжение в груди тут же спадает. Воспоминания начинают медленно возвращаться: я с Бри, потом появляются Нокс и Каллан, а дальше — ничего. Сплошной туман.

— Не знаю, что на меня нашло. Обычно я не такая безрассудная.

Хотя нет, знаю. Просто позволила себе не быть правильной и осторожной. Хотела бы свалить всё на Бри, но, если память не изменяет, она почти не пила.

Я поворачиваю голову — и вижу Нокса во всей его божественной славе. Его обнажённая грудь равномерно поднимается и опускается, мягкий свет из окна вырисовывает резкие линии челюсти, рельеф плеч и тонкую дорожку тёмных волос, спускающуюся вниз по груди.

А я, в сравнении с ним, выгляжу так, будто проиграла урагану.

— Безрассудная, значит? — дразнит он. — Так теперь это называется?

— О боже… с Бри всё в порядке?

— Ага. Она была в куда лучшей форме, чем ты. Каллан проводил её в номер.

— Фух. Вы лучшие. А я — худшая. Бросила подругу. Без обид, ты, конечно, отличная компания.

Он снова смеётся — глубоким, низким смехом, который, кажется, лечит похмелье лучше любых таблеток.

— Это Бри настояла, чтобы ты осталась со мной, — говорит он. — Не хотела брать на себя ответственность.

— Хм. Ну ладно, — бурчу я, натягивая одеяло повыше, будто оно способно скрыть моё смущение.

— Хочешь, закажу завтрак в номер?

— Да, пожалуйста. Всё, что с углеводами и сахаром, — отвечаю я быстро, не давая себе времени снова утонуть в неловкости. Сейчас мысль о завтраке кажется лучшей на свете.

Он наклоняется и целует меня в лоб.

— Будет сделано.

Дыхание сбивается, но он уже поднимается, потягиваясь, и выходит из постели. Мой взгляд сам собой следует за ним. Мышцы под кожей плавно двигаются при каждом движении, и я не могу отвести глаз. Как будто меня притягивает сила тяжести — только не к земле, а к нему.

Плохо. Очень плохо.

Он тянется за рубашкой, и мозг мгновенно зависает. Эти руки. Сильные, уверенные. Те самые, что могут раздавить, но вместо этого умеют касаться — мягко, бережно. Я представляю, как они скользят по моей коже, сжимают бёдра, дразнят внутреннюю сторону...

Стоп. Нет. Не туда, Джульетта. Он просто надевает рубашку, а не устраивает стриптиз.

Хотя я бы не возражала.

Нокс оборачивается, ловит мой взгляд. Приподнимает бровь, мол, поймал с поличным. У меня не хватает сил притворяться.

— Тебе точно нужны только углеводы и сахар, лесси? — его голос становится ниже, обволакивающим. — Или ты видишь что-то повкуснее?

Да чтоб тебя.

Я закатываю глаза и натягиваю простыню обратно на голову, чтобы скрыть улыбку. — Ты знаешь ответ, — бормочу я.

Он остаётся рядом всё утро — тихий, заботливый, внимательный. Не задаёт лишних вопросов, просто делает всё, чтобы мне было легче. Передвигается по комнате спокойно, без суеты, будто это у него в крови.

А я изображаю бесполезный комок под одеялом, бубня при каждом проявлении света или приступе боли. В какой-то момент издаю особенно жалобный звук — и он молча подаёт мне стакан воды.

Но рано или поздно это должно было случиться.

Он уходит.

Останавливается у двери, спиной ко мне, рука на косяке.

— Джульетта, — говорит он. — Прежде чем я пойду...

В его голосе появляется нечто уязвимое. Я поднимаю взгляд. Он поворачивается, и выражение его лица выбивает у меня дыхание. В его глазах — откровенность, которую я раньше в них не видела.

Я сажусь, крепче кутаясь в простыню.

— Да? — тихо спрашиваю.

Он не отвечает. Всего три широких шага — и вот он уже передо мной. Его мозолистые руки обхватывают моё лицо, приподнимают подбородок, будто я что-то хрупкое, драгоценное.

Его губы накрывают мои — горячо, голодно. Он пахнет кофе, а вкус — терпкий, будоражащий, когда его язык скользит по моему. Я вцепляюсь в его предплечья, пытаясь удержаться, пока он разбирает меня по кусочкам.

В этом поцелуе нет ни осторожности, ни сдержанности. Он грубый, отчаянный, будто он все это время боролся с собой, убеждая не делать этого, и проиграл.

Когда он, наконец, отстраняется, мы оба тяжело дышим. Его лоб касается моего, и в его глазах — вопрос.

Большой палец скользит по моей нижней губе. — Что мы делаем, Джульетта?

Горло пересыхает. Я вдруг остро осознаю своё растрёпанное состояние — спутанные волосы, размазанную тушь, и то, что на мне только его футболка.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о чём он. Просто тяну секунду, чтобы собраться с духом перед разговором, которого боялась и ждала одновременно.

Его челюсть напрягается, потом расслабляется — он подбирает слова.

— Я имею в виду… что будет, когда ты уедешь обратно в Кентукки? — тихо говорит он. — Мне нужно знать, для тебя это просто временно или нет.

Я сглатываю. Теперь похмелье кажется ерундой. Простыни внезапно душат — слишком жарко, слишком тесно, будто они смыкаются вокруг.

— Нокс, я… — начинаю я, но он не даёт договорить.

— Потому что для меня — нет, — шепчет он. — Для меня это гораздо больше.

Гораздо больше.

Два простых слова — а будто весь воздух в комнате стал тяжелее. Почему я вообще думала, что смогу спрятаться от этого момента? Когда чувства становятся настоящими, а решения — необратимыми. Шансов не было с самого начала.

— Мне не нужен окончательный ответ прямо сейчас, — продолжает он мягко. — Мне просто нужно знать, видишь ли ты в этом что-то большее.

Я не могу отрицать: рядом с ним я чувствую себя живой. Он стал частью моей повседневности так естественно, что я уже не представляю, как было раньше. Просыпаюсь — думаю о нём. Теряю счёт времени, когда мы вместе. И ловлю себя на том, что его взгляд заставляет меня верить — я важна.

У нас нет плана. Нет карты. Мы идём на ощупь, без гарантий, без обещаний. И мысль о том, чтобы уехать, оставить всё это позади, кажется всё более невыносимой. Когда я смотрю на него, я не уверена, что вообще смогу уйти.

А хочу ли я?

Мысль о том, чтобы остаться, уже не требует обдумывания. Сомнений не остаётся. Я поднимаю взгляд — и понимаю: я хочу этого. Я хочу его.

— Да, — шепчу я.

Уголки его губ чуть поднимаются, но в глазах вспыхивает огонёк — облегчение, надежда.

— Есть кое-что, о чём я хочу с тобой поговорить, — говорит он, взгляд скользит к двери. — Но… после вечеринки на винокурне. Придёшь? Поговорим там.

— Хорошо, — отвечаю я, и голос мой спокоен, хоть сердце всё ещё колотится. — Я приду.

Его губы касаются моих — мягко, почти невесомо. Всё тело тянется к нему, но он отстраняется слишком рано, оставляя меня ловить остатки его тепла.

— Отдыхай, — говорит он, выпрямляясь. — Увидимся вечером.

Дверь закрывается, и тишина накрывает комнату. Я выдыхаю, падаю обратно на кровать, уставившись в потолок, пока внутри всё перемешивается — чувства, мысли, страх, надежда.

Мне нужно собраться, вернуться в свой номер и проверить, как там Бри.

Но сначала… надо найти штаны.

К тому моменту, как я добираюсь до конца коридора, кажется, будто иду сквозь патоку. Тело ватное, голова всё ещё тяжёлая от вчерашнего. Когда открываю дверь в наш номер, первым делом слышу характерный звук — молния застёгивается.

Бри сидит на краю кровати, чемодан рядом. Увидев меня, она поднимает глаза — и замирает.

— Ну-ну-ну. Смотрите-ка, кого к нам принесло, — произносит она с ухмылкой. Слишком уж бодрая, учитывая моё состояние.

Я стону, роняя сумочку на кровать, а сама падаю рядом с ней. — Пожалуйста, пощади. Голова всё ещё раскалывается.

Она смеётся, похлопывая меня по ноге, словно я бедное беззащитное существо, и снова принимается запихивать пугающе много вещей в чемодан.