Если у него и оставался хоть какой-то шанс не утонуть в море бонусных очков, то сейчас он нырнул в самую глубину.

— Звучит отлично. С чего начнём?

Он рассказывает мне рецепт, двигаясь по кухне с лёгкостью и собирая ингредиенты, кастрюли и ножи.

— Хорошо, — произносит он мягко, приглашая, — хочешь подойти и помочь мне порезать вот это?

Я спрыгиваю со стула так, будто ничего особенного, но внутри меня уже вовсю бушует адреналин от его близости. Сердце бьётся быстрее, когда я оказываюсь рядом с ним. — Показывай, что делать, шеф.

— Я порежу картофель, если ты займёшься луком.

— Договорились. Каким ножом?

Не задумываясь, он вытаскивает один из блока и вкладывает его мне в руку. — Для этого лучше взять шеф-нож. Убедись, что держишь его крепко.

Я обхватываю рукоятку пальцами, поправляю хват, как он сказал. Вес ножа неожиданно естественно ложится в ладонь, но сосредоточиться трудно, когда он стоит так близко и наблюдает. Его присутствие совсем не помогает моим нервам.

Я кладу луковицу на доску — и резкий запах тут же бьёт в нос. Лук. В нём нет ничего сексуального. Ничего романтичного в том, как слёзы мгновенно выступают в глазах, а нос начинает предательски щипать. Это вовсе не тот соблазнительный кулинарный эпизод, который я себе представляла. Это — фестиваль слёз.

— А теперь, — продолжает он, — держи нож под небольшим углом вниз, чтобы не соскользнул.

Игнорировать то, как его голос будто отзывается во мне в тишине кухни, невозможно. Пространство вдруг кажется слишком тесным, когда он оказывается так близко.

Я бросаю взгляд на лезвие, стараясь повторить его инструкции. — Вот так?

Он наклоняется чуть ближе. — Хм, не совсем. Смотри.

Я замираю, когда он встаёт у меня за спиной, его дыхание касается затылка, горячее, чем нужно. Его руки мягко направляют мои, чуть подправляя хватку ножа, и от этого прикосновения по коже разливается жар.

— Вот так, — тихо произносит он. — А другой рукой нужно крепко удерживать лук, прежде чем начинать резать.

Мысль предательски сворачивает не туда. Я думаю о том, как можно было бы сжать совсем другое… и это точно никак не связано с готовкой. Жар поднимается к шее, щеки заливает румянец.

Чёрт.

Это Бри влезла в мою голову со своими пошлыми мыслями?

Я пытаюсь сосредоточиться, но мозг крутит всё что угодно, кроме нужного. И когда он снова наклоняется ближе, я теряюсь окончательно. Слышу резкий вдох перед тем, как он произносит:

— Ах да, держи пальцы подальше, иначе снова поранишься.

Напоминание мне явно не требовалось, но его голос — такой низкий, такой близкий — лишает тело способности нормально функционировать. Его руки ведут мои, но то, как он стоит за моей спиной, сводит меня с ума. Его грудь касается моих лопаток — горячая, крепкая, будто вся его сила и тепло перетекают в меня.

Между нами нет ни капли расстояния. Когда его губы наклоняются ближе к моему уху, всё во мне обостряется, настраивается на его близость. Голова кружится.

Стоит мне лишь слегка повернуть голову…

— Джульетта?

Его голос прорезает туман в голове. Я моргаю, пытаясь прийти в себя.

— Прости, что ты сказал?

Он отходит в сторону, встаёт рядом. Внезапная пустота от его отсутствия кажется почти холодной.

— Я сказал, что теперь у тебя правильное положение рук. Думаю, можешь попробовать сама.

Я киваю и принимаюсь за дело. Время от времени замечаю, как он на меня смотрит. Не оценивающе, а скорее с искренним интересом — получится у меня или нет.

— Так, — начинаю я. — А как давно ты вообще готовишь?

Он улыбается, переводя взгляд на меня. — С тех пор, как был мальчишкой. Бабушка не выпускала никого из кухни, пока мы не научились нормально себя кормить.

— Это очень мило.

— Ну… что-то вроде, — отвечает он сухо. — Хотя первую попытку без её присмотра я провалил с треском.

— И что же случилось?

Он морщится, но в глазах мелькает весёлое воспоминание: — Мне лет десять было? Решил удивить маму завтраком. Думал, яйца — это просто. Только вот я скорлупу не снял, когда их взбивал.

Смех вырывается прежде, чем я успеваю сдержаться. — Да ладно!

— Угу, — он кривится. — Она откусила, услышала хруст… и просто застыла.

— Боже, это потрясающе! — я смеюсь, представляя маленького Нокса, который гордо подаёт маме хрустящую яичницу, будто это шедевр кулинарии. — Честно? Я уважаю твою уверенность.

— А у тебя? Есть трагические истории?

— О, мои не связаны с кухней, — качаю я головой. — Я росла с мамой, которая умела превратить в еду что угодно. Это был её язык любви. Домашний хлеб, супы, которые лечили всё подряд, пироги на подоконнике. С ней невозможно было соревноваться, так что я и не пыталась.

Слова даются легко, но вместе с ними приходит знакомое сжатие в груди. Тонкая боль, которая возвращается, когда я не настороже. Горе так и работает — не всегда громко. Иногда оно всего лишь тихое эхо там, где раньше был человек.

Я до сих пор вижу её в кухне — босиком, с мукой на щеке, вполголоса фальшиво напевающую под радиопесню. Всегда напевающую. Всегда дома.

Боже я скучаю по ней.

Я прочищаю горло, натягивая улыбку, потому что это острие могло бы проглотить меня целиком, если бы я позволила. А сегодня, когда Нокс стоит рядом и смотрит так, словно я не наполовину такая сложная, какой себя чувствую, — тонуть в этом совсем не хочется.

— В общем, — добавляю я, стряхивая нахлынувшее, — самая позорная история у меня связана не с кухней, а с водительским креслом.

Это тут же привлекает его внимание, ирония ситуации не ускользает от меня. Он облокачивается на столешницу, скрестив руки на груди.

— Я завалила экзамен на права, потому что сбила конус. Не просто задела — разнесла его в щепки на полной скорости. Инструктор даже не закричал. Он только тяжело вздохнул, словно видел подобное тысячу раз.

Нокс смеётся. По-настоящему смеётся — и это творит с моим сердцем нелепые вещи. — Бедняга. Сколько попыток тебе понадобилось?

— Три. На второй раз я едва не проскочила знак «Стоп». А в третий, наконец, получилось.

Он усмехается, качая головой.

Я аккуратно откладываю нож. — Может, я чем-то ещё помогу?

— Сядь. Отдохни. Я приготовлю нам что-нибудь выпить, пока тут всё доходит.

Я устраиваюсь на одном из высоких стульев у острова, ставлю ноги на перекладину и наблюдаю, как он двигается по своей кухне с уверенностью, будто всё здесь подчинено его ритму.

Если бы три месяца назад мне сказали, что я окажусь в Шотландском нагорье, в красивом доме обаятельного мужчины, который готовит для меня ужин — я бы рассмеялась прямо в лицо. Ни за что бы не поверила. Джеймс ведь даже не предлагал помочь, когда я пыталась готовить. Никогда не мыл посуду. Всё это ложилось на меня.

А сейчас? Сижу, смотрю на Нокса, слушаю, как дождь тихо барабанит по окнам, и будто нахожусь во сне. У меня абсолютно нет поводов жаловаться.

Он вытирает руки полотенцем, его глаза, цвета густого леса, цепляются за мои.

— Ну вот. Это должно немного потомиться на плите. Хочешь выпить?

— Ещё как. Ты теперь играешь роль бармена?

— У меня много ролей, — отвечает он с усмешкой. — Думал приготовить нам скотч-мист. По погоде как раз в тему.

Он достаёт два хайболла, наполняет их льдом, а затем начинает наливать, попутно объясняя: — Скотч, лимонный сок, сахарный сироп и газированная вода.

Лёд мелодично звенит, когда он помешивает напитки. Один бокал скользит по столешнице ко мне.

— Попробуй.

Я обхватываю прохладное стекло пальцами, подношу к губам. Сначала ощущаю сладко-цитрусовый аромат, затем делаю глоток. Виски мягко разливается по языку, и я уже не уверена — тепло в теле от алкоголя или от его взгляда. Скорее второе.

— Ну что ж, — произношу я с игривой улыбкой. — Кажется, бармен — моя любимая из твоих ролей.

Его взгляд скользит с моих губ к глазам. — Хорошо, да?

— Aye, очень.