— Твоей… маме? — её голос становится тихим, неуверенным. Он тянет мой взгляд к ней и одновременно выворачивает сердце.

— Нет, Ниам, и не маме тоже.

Её брови, поднятые от любопытства, сморщиваются. — А у меня нет мамы.

Я скрещиваю руки на спинке стула и опираюсь подбородком на вершину.

— Мне жаль, — произношу. — Я, может, и не разбираюсь в детях, но в горе — да. И, может, хоть в этом смогу тебе помочь. Знаешь, у тебя ведь есть Шивон. Я вот, например, выросла без бабушек и дедушек. А мне бы очень хотелось проводить время с классной бабушкой каждый день.

Ниам смеётся, но взгляд опускается на пол.

— Я не особо скучаю по ней. Я её не знаю.

Слов у неё немного, ей ведь всего почти пять, но этих хватает, чтобы что-то во мне надломилось.

— Эй, — тихо говорю я, привлекая её внимание. Её глаза влажные и огромные, золотистые кольца плавают в зелени — как будто я смотрю в искажённое зеркало, где я моложе, просто немного иная. — Она многое потеряла. Потому что я-то тебя знаю. И ты — замечательная.

Она сияет сквозь остатки слёз, вытирает глаза тыльной стороной ладоней.

— Ты тоже замечательная. — Голова её чуть наклоняется — так же, как у отца, когда он о чём-то задумывается. — Ты тоже чья-нибудь мама?

Я прижимаю губы, проглатывая комок, подступающий к горлу. Там не только печаль — ещё и гордость. Я ведь действительно чья-то мама. Но объяснить это Ниам я не могу. Как и Каллуму. Пока нет.

Именно это я пыталась рассказать Поппи. Что у меня был момент — сказать правду. А я не сказала. Потому что я эгоистка.

Потому что я боюсь.

Я качаю головой, отпуская тревогу, напряжение и грусть. Ниам принимает это за ответ и поднимается с кровати. — Жаркое готово. Бабушка послала меня за тобой.

— Отлично, — отвечаю, вставая со стула. — Я умираю с голоду.

Она распахивает дверь и мчится по лестнице, пугая меня своей скоростью. Я бегу за ней, еле успевая закрыть дверь. Когда я добираюсь до нижнего пролёта, она уже внизу, но я замираю, увидев, как на меня смотрят две пары глаз.

Ниам исчезает на кухне, мимо Шивон, которая стоит у дверного проёма, уперев руки в бока, словно охраняет вход. Но я вижу только Каллума. Он облокотился о стену, скрестив руки на груди, и грудная клетка у него поднимается в мучительно неровном ритме. Глубокое, бархатное удовольствие разливается по позвоночнику, когда я понимаю, что одно лишь моё присутствие мешает ему дышать.

Его губы приоткрываются, и я прикусываю свои. Волосы у него всегда выглядят чуть растрёпанными — в них играют оттенки золота, тёплого масла и даже тёмного мёда. Я вижу, как его взгляд медленно скользит по мне сверху донизу, и в зелени глаз загорается удовлетворение. На нём обтягивающий свитер с молнией до груди, кремового цвета — не скрывает ни линий тела, ни движения мышц.

— Я рада за вас двоих, — говорит Шивон, прерывая наши гляделки. Я краснею и кидаю на неё взгляд, когда она поворачивается к Каллуму и добавляет: — Подробности мне не нужны. Просто хотела, чтобы ты знал — ты никогда не был хитрым.

Она пробормотала ему что-то ещё, но я не расслышала, а потом повернулась к дверям кухни, подмигнула мне и исчезла внутри.

Я заставляю себя двигаться, шаг за шагом приближаясь к Каллуму, который ждёт меня у двери. Он следит за каждым моим движением, и я чувствую, как расправляюсь под этим взглядом, жаждая впитать его тепло каждой клеткой. Сон, который я видела прошлой ночью — из-за которого простыни утром были в беспорядке, возвращается в память, вытесняя ту грусть, в которой я барахталась до появления Ниам.

Это был первый раз, когда мне снился не ребёнок — и я помнила сон после пробуждения. В холодном, серебристом зимнем свете я открыла глаза, чувствуя вкус его губ. Запах дождя, мыла и пота витал вокруг, дыхание сбивалось в короткие судорожные вдохи.

И вот я перед ним, смотрю в бесконечные поля вечнозелёной травы его глаз. На губах лениво играет улыбка, подчёркивающая шрам на подбородке. Я так сильно хочу его облизать, что приходится прикусить язык, чтобы не сделать это.

— Как спалось? — спросила я, первую мысль, пришедшую в голову. Я чувствую, как тепло поднимается к ушам, вижу, как его взгляд скользит к явному признаку моего смущения, поэтому стараюсь сосредоточиться на чём-то другом. Но мой взгляд падает на его тело, которое теперь так близко.

Плохое решение. Очень, очень плохое.

— Не знаю, — отвечает он, голос хриплый. Внизу ткани его брюк обозначается очевидный ответ на мой вопрос, и я судорожно поднимаю глаза, потому что во рту вдруг пересохло. — Кажется, чего-то не хватало.

Он наблюдает, как я заправляю волосы за ухо, потом тянется ко мне, и сердце замирает. Я чувствую тепло его пальцев на хряще моего уха с проколом. Когда мы встречаемся глазами, в этом лесу зелёных глаз вспыхивают пожары.

Его слова, его желание — всё это наполняет меня неожиданной храбростью. Я выпрямляюсь, позволяю ему видеть меня настоящую, не сворачиваюсь внутрь, не прячусь, и позволяю всем чувствам отразиться на лице. Это самое честное, что я могу ему дать.

— Спроси, как я спала.

Он глотает воздух, будто я сбила его с ног.

— Как ты спала?

Я подхожу к нему, касаюсь горячей кожи его руки и веду вверх, отмечая, как у него перехватывает дыхание, когда я цепляюсь ногтями за плечо и встаю на цыпочки.

Мои губы находят его ухо, так же, как его губы нашли моё прошлой ночью. И я решаю вернуть должок. Помучить его так, как он мучил меня.

— Спокойно, — шепчу, позволяя дыханию скользнуть по его шее. — Мне снился ты.

Затем я выскальзываю за дверь, в основном из-за трусости, но ещё потому, что вспышка жара в его глазах заставляет меня чувствовать себя добычей.

Стоило двери за мной закрыться, а взгляду Подрига — упасть на меня с того конца комнаты, где он накладывал еду, как Каллум уже ввалился в кухню. Я изо всех сил стараюсь не оборачиваться, но по округлившимся глазам Подрига и Шивон понимаю — он, должно быть, выглядит совершенно дико.

За столом осталось два свободных места. Я сажусь спиной к двери, и всё же могу описать каждое его движение — настолько я настроена на его тело. Настолько он держит меня в напряжении.

Это первый раз, когда я присоединяюсь к ним на воскресный ужин: на прошлой неделе был шторм, а накануне моего приезда ужин отменили. О чём я, кстати, узнала позже — от изрядно выпившего Подрига в пабе у Дермота.

— Тихая ночь в гостинице? — спрашивает Подриг, едва не подавившись вежливостью.

— Гостей немного, большинство ужинают вне дома, — отвечает Шивон, тыкая вилкой в картофель.

Каллум не двигается. Его тарелка пуста, а взгляд — прикован к каждому моему движению. В глазах у него обещание. Обещание, что, хоть он и говорил о «медленно», когда придёт время — он меня съест.

— Кхм, — прокашляла Шивон, и это не столько кашель, сколько щелчок, разрывающий туго натянутую струну между нами. — Я уже приготовила еду. Ещё чуть-чуть огня между вами — и всё сгорит.

Подриг разражается смехом, Ниам подхватывает, хоть и не до конца понимает, что смешного. У меня самой вырывается смешок — и он перерастает в настоящий, глубокий смех. Шивон хихикает над своей шуткой, а на лице Каллума расцветает улыбка.

И вот так просто напряжение рассеивается. Не исчезает — нет, просто прячется. Пока что.

Мы ужинаем, то и дело смеясь — будь то двусмысленная реплика Подрига или шутка Шивон, или искренний смех Ниам. Когда мы заканчиваем, Подриг вызывает Ниам на партию шашек перед камином, на что она отвечает сияющей улыбкой.

— Не жести с ним, — предостерегает Каллум, разглаживая её волосы. Косичка почти полностью развалилась, и я понимаю, что это была коса только потому, что это её фирменный стиль. Она и Подриг мчатся по коридору, а Шивон подбадривает нас пойти и быть зрителями, пока она убирает со стола.

— Ты готовила, я могу убрать! — спорю я, но она уже качает головой.

— Ты убираешь всё остальное в доме, — говорит она. — Дай мне это сделать.