Алиф теперь проводил почти все время с нами на улице: копошился с детьми, смеялся, кувыркался с трехлетками на хорошо зазеленевшем газоне. А когда дети, уставшие и накормленные, валились спать, присаживался в тени конюшни и маленьким, тонким и острым ножом вырезал своих птичек и козочек, жеребят.

Я поражалась, насколько детально он может повторить любую форму, как его тонкие и длинные пальцы в веснушках, порхая вокруг деревянной заготовки, словно колдуют.

Луиза с Торри были теперь просто счастливы переменам.

— И как ты смогла сама заговорить с лордом? — задумчивая Луиза задавала этот вопрос снова и снова. И когда я уже в пятый раз попыталась объяснить, что все мы люди, все мы одинаковы в наличии мозга и все имеем свои мысли, поняла, что вопрос этот обращен вовсе не ко мне. Она так была поражена моей храбростью, что пыталась найти хоть какое-то удобоваримое объяснение в самой себе.

— Так, а зачем он приказал приводить тебя к нему каждую неделю? — Торри тоже не хотела прощаться с этой темой для разговора, хоть прошло уже дней пять после того случая.

— Чтобы я рассказывала ему свои идеи. Но для этого мне надо видеть всю картину: надо узнать, как живут дети старше пяти лет. Да и вот эти тоже, — я мотнула головой в сторону юношей, тренирующихся, как всегда, на пыльном и разогретом от многодневного палящего солнца поле.

Дождь начался после обеда. Сначала подул ветер, принес тяжелые, налившиеся синевой тучи, потом все затихло, и небо разрезала молния.

Я сама подошла к мужчинам, занимающимся со взрослыми ребятами. Мы не успели бы до ливня перенести всех малышей в замок. Они, не раздумывая, дали указание своим подопечным, и те кинулись к конюшне, принимая от нянек корзины, вещи, пеленки.

Ливень уже взбивал фонтанчиками пыль на земле, все еще сопротивляющуюся воде. Она оборачивала тяжелые капли, которые катились сухими комочками, сливаясь во все большие и большие шарики. Так сопротивляется порошок какао, когда попадает в воду.

Мы с Алифом последними вбежали на грязный порог, и за нами закрылась дверь. после этого дождь ударил по земле плотным, упругим ливнем. Пятнадцать мальчишек лет шестнадцати-восемнадцати остались в коридоре замка пережидать стихию, уже нешуточно бушующую за стенами дома.

Пронесли детей в комнату, жарко растопили камины, потому что после таких вот ливней внутри сырость становилась сильнее, чем на улице. Воздух, пока проходил в комнаты, остывал и оседал на стенах каплями. Камины будто запускали систему вытяжки. Горячий воздух, прихватывая с собой влагу, уносился вверх по трубе.

Разобравшись с малышами, я вышла к парнишкам, сидящим все еще на полу в коридоре. Этот каменный мешок был самым неприятным местом. Сквозняк и сырость могли вытянуть из тебя все здоровье, все силы, коли пришлось бы жить в нем.

— Идемте в столовую. Там, возле каминов, вы согреетесь, и я найду вам еду, — после моего заявления мальчишки переглянулись и остались сидеть на полу.

— Они не пойдут. Им просто нельзя в это крыло, — пояснил мне Алиф.

— Если вы заболеете, виновата буду я. Лорд разрешил мне говорить с вами, так что будем считать, что это наша первая беседа. Это приказ!

Они снова переглянулись, но по одному начали вставать. В столовой уже горели камины. Я нашла служанку и попросила принести горячего питья и чего-нибудь оставшегося от обеда.

Ели и пили ребята жадно, быстро и молча. Наверно, так у них было принято. А в моей голове вырисовывались картины, как они наскоро завтракают, пока горит какая-то, допустим, лучина.

После еды, разделившись на две группы, они уселись на лавки перед каминами. От них шел пар. Голые торсы уже высохли, а вот мешковатые штаны, подвязанные веревками, не торопились просохнуть. Но, присмотревшись, я поняла, что ребятам это совсем не мешает. Сначала они озирались, прислушивались к нашим разговорам со служанками и девушками-няньками, пришедшими поглазеть. Но потом как будто ушли в себя, задумчиво смотрели в горящие угли, прикрывали глаза, а кто-то шевелил губами, словно читал молитву или вспоминал слова песни.

— Мы сейчас одни с вами, — как только все, включая Алифа, разошлись, сказала я. Сидя у них за спинами, я заметила, как парни напряглись, но не шевельнулись. — Расскажите, как вы живете там… в вашем бараке. Мне рассказывать можно все, что хочется.

Не то что слова, я не дождалась даже взгляда в мою сторону. Муштра — страшная сила. Если к ней прибавить еще и круговую поруку, то я прекрасно понимала, что ждало того, кто осмелился бы хоть что-то мне сказать.

— Хорошо. Завтра вечером я приду к вам и отдельно поговорю с каждым. Я не буду выпытывать ничего, просто… вдруг среди вас есть хорошие мастера, или конюхи, или каменщики… Лорд позволил мне говорить с вами, чтобы узнать, чего вы хотите на самом деле.

— Мы будущие воины, — уверенно ответил один из них, но я даже не смогла понять: кто это сказал, ведь их головы даже не дрогнули.

— Воины нужны во время войн. А сейчас мир. И кто знает, сколько он продлится. Да, вы первые встанете на защиту земель. Но если у вас есть хоть одно любимое дело, его можно делать, пока все спокойно. Бросить из рук инструмент, чтобы взять оружие, можно в любое время, — с этими словами я вышла из столовой, оставив их наедине со своими мыслями.

Дождь, затянувшийся на вечер и всю ночь, сеялся в воздухе тонкой, почти незаметной сырой дымкой и утром. После ужина я попросила стражника, стоящего возле наших дверей, не закрывать их и найти человека, который сопроводит меня в бараки ко взрослым ребятам. Он сначала хотел меня послать ко всем чертям. Но я предупредила, что именно из-за него у меня не будет отчета для лорда уже завтра.

Бараки, в которых жили мальчишки, были длинными и узкими каменными зданиями. Раньше, скорее всего, они использовались для скота. Небольшие бойницы выше головы, бревенчатые перекладины под крышей, с которых все еще сыпалась травяная труха: там раньше хранили часть сена или это место использовали для просушки принесенного с улицы.

Сквозняк и сырость были страшными. Ребята занимались на грязной теперь площадке, несмотря ни на что. Любая погода годилась для тренировок. Возвращались они в грязи с ног до головы, быстро мотали головой в знак приветствия стражнику, словно получали разрешение. Потом бежали за ворота и там, видимо, мылись в реке. А затем, мокрые, с синей, покрытой мурашками кожей, возвращались в барак, где наскоро переодевались в сухое и жались к небольшим печам.

Пришла я туда как раз в такое время. Топчаны вдоль стен были узкими, как лавки, и не делились. Те, кто лежал, обязательно упирался головой в пятки других. Широкий проход, еще топчаны посередине, но эти разделены, и между ними есть проходы. Кому везло больше, даже не понятно: те, кто спал возле стен, прижимались к ним, иначе они просто не поместились бы на узком и коротком ложе. А спящие в среднем ряду просто лежали на таком сквозняке, что я даже не представляла, как надо устать, чтобы заснуть.

От меня отворачивались, как от чумной. Каждый делал вид, что не замечает вошедшую девушку. Мне и самой начало казаться, что это все неправда, а я смотрю какой-то фильм. И правильно: не замечают меня потому, что меня там просто нет. Один из их начальников шел прямо за мной. Я не задавала вопросов, не просила ничего, но слышала, как он недовольно покрякивает.

— Вы хоть с одной стороны ворота закройте, — собравшись со всей своей решимостью, сказала я. — Здесь ведь сквозняк. Они и так замерзли на улице под дождем. А от печей толку никакого.

— Они воины и должны быть готовы к любой погоде, — уверенно пробурчал мужик и поторопился: его шаги за спиной стали куда более громкими и частыми. И это, наверное, значило, что мне пора покинуть помещение.

К следующему обеду Севия пришла в столовую с Ильзой. Они обошли столы, словно оценивая еду в деревянных мисках, потом, уже вернувшись к двери, Севия бесцветным голосом позвала меня:

— Либи, иди за нами!

Я не стала ждать второго приглашения, оставила очень вкусную, но недоеденную кашу, в которую я крошила черный хлеб. Поднялась и пошла следом за ними. Мы молчали ровно до того момента, когда оказались на улице. Дождя с утра не было, но было еще сыро, и мы надеялись, что завтра уже сможем выйти из темницы на воздух.