Я чувствую, как тело Призрака напрягается — будто он готов сорваться и сбежать. Его дыхание сбивается, грудная клетка вздымается резко и часто.

У него флэшбеки? Из-за того, что с ним делали раньше?

— Я рядом, — шепчу, сжимая его руку сильнее.

Он отворачивает лицо, снова рычит — но позволяет прислужнице взглянуть на окровавленную рану. Она издаёт тихий звук тревоги:

— Эта рана требует тщательной очистки и швов.

Она тянется за инструментами, движения осторожные, выверенные.

— Риск инфекции⁠…

Призрак вздрагивает, когда она касается его.

Я не виню его.

Не после того, что я теперь знаю.

— Тсс, — глажу его я, голос почти шёпотом. — Они не такие, как те.

Синие глаза находят мои — полны дикого ужаса, который я знаю: стоит надавить слишком сильно — и он сорвётся в ярость. Но он не отстраняется, пока прислужница осторожно очищает рану мягкой, пахнущей травами тканью. Я чувствую, как он дрожит — удерживая себя в руках.

— Вот так, — мягко произносит прислужница. — Не так уж и страшно, верно?

— Ай! Да чтоб тебя! — раздаётся через всё крыло болезненный вопль Виски — и Призрак сразу поднимает голову, взгляд впивается в него.

— Осторожнее с этими иглами, а? — рычит Виски.

Я оглядываюсь и вижу, как огромный альфа корчится на мягкой кушетке, пока прислужница пытается наложить шов на глубокий разрез на его плече. Его громадная фигура заслоняет её почти полностью, но она как-то сохраняет невозмутимость, несмотря на его дёрганья.

— Если бы вы держались спокойно, почтенный гость, мне было бы намного легче, — произносит она с бесконечным терпением, её вуаль колышется, пока она работает.

— Я держусь спокойно! — ворчит Виски. — Это ты меня протыкаешь специально.

— Да, в этом и смысл швов, — сухо отвечает она. — Возможно, если бы вы меньше разговаривали, нам обоим было бы проще.

Смех Валека раздаётся откуда-то со своего дивана:

— Кажется, она тебя раскусила, олух.

— Заткнись нахрен, — огрызается Виски. — Хотя бы я не вижу хрень всякую.

— Я вижу не «хрень», я вижу птиц, — просто отвечает Валек.

Я едва сдерживаю улыбку, когда Виски пускается в очередной поток изобретательных ругательств. Знакомая перебранка хоть немного разматывает тугой узел тревоги у меня внутри.

Почти… нормально. Настолько нормально, насколько вообще возможно в таком невозможном месте.

Призрак снова напрягается, когда прислужница начинает зашивать рану. Челюсть сжимается под белым шарфом, но он остаётся неподвижным. Я большим пальцем глажу его покрытые шрамами костяшки, давая столько поддержки, сколько могу.

— Мать твою! — взвывает Виски. — Вот ЭТО точно было лишним!

— Примите мои глубочайшие извинения, — невозмутимо отвечает ему прислужница.

Даже у Тэйна уголки губ дрогнули в улыбке, хотя он быстро возвращает себе строгое выражение. Он переносит обработку своих ран с почти нечеловеческим спокойствием — едва морщится, пока прислужница аккуратно промывает глубокий порез над бровью.

Мой взгляд снова уходит к Чуме, который стоит в стороне от всех, глядя в одно из арочных окон. Он не сказал ни слова с тех пор, как мы вошли в гостевое крыло. Вес его тайн висит в воздухе, делая расстояние между нами огромным, несмотря на небольшое помещение.

Королева стоит рядом с ним, и она тоже молчит. Они просто смотрят вдаль вместе, будто уносятся мыслями куда-то за пределы города. Иногда она поглядывает на него снизу вверх — и в её взгляде мелькает призрачная улыбка.

Похоже, казнить его она точно не собирается.

Хорошо.

Мне не придётся становиться убийцей.

Резкий вдох возвращает моё внимание к Призраку. Прислужница, помогавшая ему, застыла, уставившись на место, где шарф чуть сполз и открыл больше его лица, чем он обычно позволяет кому-либо увидеть.

— О, — выдыхает она тихо. — Это должно быть больно. Можно взглянуть?

Тело Призрака каменеет. Он резко мотает головой, поднимает руку и торопливо натягивает шарф обратно.

— Пожалуйста, — мягко настаивает она. — Возможно, мы могли бы помочь.

Его синие глаза находят мои — полны неуверенности и панического напряжения, едва скрытой дикостью. Я крепко сжимаю его руку.

— Всё в порядке, — шепчу.

Он долго смотрит на меня, мышцы под моей ладонью натянуты, как струны. Потом с мучительной медлительностью он поднимает руку и стягивает шарф — избегая встречаться взглядом с прислужницей.

Она не скрывает краткий вздох — но в её лице нет ужаса.

Только глубокое сочувствие, когда она видит всё целиком: обнажённые острые зубы, плоть, перетянутая рубцами, глубокие борозды шрамов.

— Можно? — спрашивает она, едва касаясь воздуха ладонью рядом с его лицом.

Дыхание Призрака сбивается, но он коротко кивает. Пальцы прислужницы скользят по его шрамам с невозможной нежностью, словно изучают карту боли.

— Болит?

Он пожимает плечами, но я чувствую, как он дрожит. Вижу, как он сжимает зубы от одного только лёгкого прикосновения.

Это не только ненависть к тому, что его видят.

Он реально страдает.

Он делает резкие, нервные жесты руками.

Не исправлять. Не трогать. Оставить.

— Он говорит, что не хочет, чтобы кто-либо что-то делал с его лицом, — тихо перевожу я. — И у него… проблемы с препаратами. Вроде анестезии.

Прислужница кивает и убирает руку.

— Если честно, даже без этого мы не смогли бы полностью исправить такие повреждения, — признаётся она. — Есть раны, которые неподвластны никому из нас. Но мы могли бы сгладить рубцы лазером, — добавляет она, поворачиваясь к нему. — Это неинвазивно и поможет с болью. Если вам будет интересно.

Призрак начинает отрицательно мотать головой, но затем замирает. Его жёсткий взгляд скользит ко мне, пока он натягивает шарф обратно. И на долю секунды — совсем чуть-чуть — его глаза смягчаются.

Может быть, — показывает он нехотя.

Я выдыхаю, чувствуя, как отпускает узел в груди. Я полностью люблю Призрака — и мне плевать, как он выглядит. Это никогда не имело значения. И сейчас — тоже нет. Но имеет значение то, что ему больно. Прислужница понимающе кивает.

— Решать не обязательно сейчас. Предложение в силе, когда будете готовы.

Она возвращается к швам на его боку, не настаивая дальше. Я наклоняюсь ближе и прижимаю лоб к его плечу. Его рука тут же обнимает меня — автоматически — и напряжение постепенно уходит из его тела.

То ли от облегчения, что разговор закончен… то ли от того, что я рядом. Скорее всего — и то, и другое.

Ещё один громкий вопль Виски рвёт момент на части:

— Всё! Я сам себе, блядь, всё зашью!

— Как пожелаете, — отвечает его прислужница так же невозмутимо, даже не думая передавать ему иглу. — Но должна предупредить: последний пациент, который попытался, пришил себе пальцы.

Даже грудь Призрака вздрагивает в беззвучном смехе.

Валек ведёт себя на удивление прилично, пока прислужницы осматривают его голову и шею. Кажется, он даже наслаждается вознёй — на его губах играет ленивый оскал, хоть пальцы прислужницы сейчас тыкают прямо в порез на затылке.

Прислужница, проверяющая кожу головы, бросает на него осторожный взгляд:

— С вами всё в порядке? — спрашивает она настороженно, будто не уверена, хочет ли слышать ответ.

— С ним не всё в порядке. Это ужасно, — ворчит другая, ткнувшая палец в рану на его шее. — Его чипировали как собаку. Смотрите: волокна всё ещё вплетены в позвоночник.

Она показывает место второй прислужнице, та склоняется ближе, брови сдвигаются.

— Как… кто способен сделать такое человеку?

— Обычная практика в ебландии, — плавно произносит Валек.

Прислужницы переглядываются с ужасом. Одна торопливо готовит какой-то раствор, другая начинает осторожно вытаскивать вживлённые волокна. Каждый раз, когда она вытягивает очередной фрагмент, плечи Валека напрягаются, а лицо дёргается.

— Неудивительно, что он такой странный, — бормочет вторая. — Химия из повреждённых волокон, скорее всего, его травила.