– Ты сделала это, – мой голос странно отдается в тесном помещении.

Окли поворачивается ко мне, ее зрачки расширены до черных дыр, грудь быстро вздымается. Брызги крови Блэквелла на ее щеке выглядят как зловещая боевая раскраска.

Самая прекрасная мстительница–убийца из всех, что я видел.

– Мы сделали это, – поправляет она, ее голос дрожит, но уверен. – Годы ожидания этого момента.

Я протягиваю руку, проводя большим пальцем по ее щеке, не стирая, а размазывая кровь. Что–то первобытное шевелится в груди при этом зрелище. Знак. То, что связывает нас этим актом правосудия. Или убийства.

Какая разница.

Окли бросается ко мне, ее губы находят мои с отчаянной силой тонущего, что вырвался на поверхность.

Голос Лазло разрушает наш миг, врываясь в рацию с его фирменным ужасным чувством момента. 

– Поздравляю с самой мрачной вехой в истории первых свиданий – убийством парня, который убил твоих родителей! Добро пожаловать в семью Хемлок. Очень трогательный момент, поистине прекрасный, но охрана прочесывает здание этаж за этажом в поисках нарушителя, коим являюсь ваш покорный слуга. Скоро они будут на уровне пентхауса.

Окли отстраняется, и из ее груди вырывается дикий смех. 

– Он всегда такой?

– Лазло имеет докторскую степень по убийству настроения, – я поднимаю руку и одним решительным щелчком выключаю обе наши рации.

– Что ты делаешь? – шепчет Окли, ее глаза расширяются.

Тишина звенящей пеленой повисает между нами. Мои руки слегка дрожат, когда я беру ее лицо в ладони. На случай, если мне не выбраться отсюда живым...

– Мне нужна минута без нашего веселого зрителя, – говорю я, пытаясь улыбнуться, но улыбка не получается. – Охрана приближается, и мне нужно тебе кое–что сказать.

Ее глаза вглядываются в мои, уязвимые под всей этой яростной решимостью.

– Зандер...

– Я люблю тебя. – Слова вырываются наружу сырыми и нефильтрованными. – Не потому, что мы только что совершили убийство вместе, хотя это, конечно, уникальный способ сблизиться. – Я провожу большим пальцем по ее щеке. – Я полюбил тебя с той секунды, когда ты прямо в камеру назвала меня виновным.

Ее дыхание замирает. Я прижимаюсь лбом к ее лбу.

– Я всю жизнь наблюдал за людьми со стороны. Изучал их. Но ты – первый человек, который по–настоящему увидел меня.

Слеза оставляет чистую полосу на ее залитой кровью щеке.

– Зандер, я...

– Мы поговорим, когда всё это закончится, – говорю я, чувствуя, как сердце колотится о ребра. Я не вынесу её ответа сейчас. Особенно если он окажется не тем, на что я надеюсь. – А теперь начинается веселое продолжение – побег без попадания в заголовки новостей. – Я киваю в сторону вентиляционной шахты. – Тебе нужно уходить. Сейчас же.

Её глаза метаются по панической комнате.

– А где спрячешься ты?

– Не беспокойся обо мне. – Я высвобождаюсь из её объятий и подвожу её к шахте. – Я что–нибудь придумаю. Ты должна быть в том ресторане, пока кто–нибудь не заметил твоего отсутствия.

– Но...

– Нет времени на споры, – говорю я. – Дариус ждёт, чтобы обеспечить тебе алиби. Если тебя не будет на месте, когда охрана найдёт тело, всё рухнет.

Она в последний раз окидывает взглядом комнату, понимая, что укрыться здесь негде.

– Тебе же негде...

– Я справлюсь, – говорю я, уже поднимая её к вентиляционной решётке. – Доверься мне. Но ты должна уйти прямо сейчас. Каждая секунда на счету.

Она хватается за мои запястья, и в её глазах мелькает страх.

– А если они найдут тебя?

– Не найдут. – Я подсаживаю её выше. – Помнишь план? Сорок восемь часов, не больше. Потом я выбираюсь. У меня есть припасы. Не волнуйся.

Она колеблется ещё мгновение, а затем втягивается в шахту, оглядываясь через плечо.

– Сорок восемь часов. Если к тому времени ты не выберешься...

– Я выберусь. – Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать её в последний раз. – А теперь иди. Охрана движется быстро. Они не должны видеть тебя на этом этаже.

С последним пронзительным взглядом, который бьёт мне прямо в сердце, она исчезает в тёмном тоннеле. Я прислушиваюсь, как затихают звуки её движений, а затем заставляю себя сосредоточиться. Эмоции – потом. Сейчас – протоколы выживания.

Под телом Блэквелла растекается лужа крови, расходясь концентрическими кругами по отполированному бетону. Пора действовать дотошно. Не оставить ни единого следа, только послание, которое мы приготовили для того, кто найдёт тело.

В отражении на нержавеющей стене я замечаю брызги крови на своей щеке, словно страшные точки для соединения. Я достаю из набора спиртовую салфетку и принимаюсь скрести кожу на лице, шее и руках. Едкий химический запах обжигает ноздри.

Я достаю ручной пылесос и прохожусь им по полу, собирая микроскопические улики, что мы могли ненароком обронить. Возможно, это чрезмерно, но именно «возможно» и приводит к провалам.

Степлер лежит рядом с Блэквеллом, тщательно протёртый и оставленный как часть нашей композиции. Всё остальное летит обратно в мой рюкзак.

Теперь самое сложное – найти, где спрятаться.

Я осматриваю паническую комнату. Она просторная, с усиленными стенами, небольшим санузлом и минимальным набором мебели. Вентиляционная шахта, которую использовала Окли, – единственный путь внутрь и наружу, кроме основной двери, и мне пришлось бы вывихнуть все суставы, чтобы пролезть в неё.

Шкаф – слишком мал. Под кроватью – слишком очевидно. Санузел – негде спрятаться, если только я не научусь превращаться в рулон туалетной бумаги.

Я надавливаю ладонями на стеновые панели в поисках потайных отделений. Ни одна не поддается. Потолок монолитный, встроенные светильники слишком малы, чтобы через них можно было попасть в техническое пространство. Черт, я был уверен, что у такого человека, как Блэквелл, они должны быть.

Я был убежден, что у параноика–миллиардера вроде Блэквелла должны быть потайные отделения, скрытые панели, что–то предназначенное для экстренного побега. Оказывается, деньги не могут купить воображение.

Я знал о такой возможности, когда вызывался добровольцем. Просчитал статистическую вероятность оказаться в ловушке, принял риски и всё равно шагнул в этот смертельный ящик.

Ради неё.

Потому что Окли не могла сделать это в одиночку, а двенадцать лет охоты заслуживали своей развязки. Видеть, как она добивается справедливости для своих родителей, стоило любых последствий, даже если мой будущий гардероб будет состоять из тюремного оранжевого. Цвета, который катастрофически не сочетается с цветом моей кожи.

– Что ж, дерьмо, – провожу рукой по волосам, вновь осматривая пространство. – Роудс, ты превзошел сам себя в отделе плохих решений.

Движение на одном из мониторов безопасности привлекает мой взгляд. Я замираю, наблюдая, как шестеро охранников в тактическом снаряжении с оружием наготове вырываются из лифта. Они поторопились.

– Двойное дерьмо, – бормочу я, глядя, как они прочесывают пентхаус.

– Периметр чист, – один из охранников говорит в рацию.

Пульс учащается, когда они направляются в кабинет, где скрыт вход в паническую комнату. Менее чем через пять минут они начнут задаваться вопросом, почему Блэквелл не отвечает.

Мне нужно укрытие. Сейчас же.

Охранники собираются у двери панической комнаты с поднятым оружием. Я слежу за ними через мониторы, дыша поверхностно. Что, если у них есть способ открыть дверь?

– Мистер Блэквелл? – Старший группы бьёт кулаком по двери. – Сэр, вы там? Отзовитесь.

Я бросаю взгляд на труп Блэквелла, почти ожидая, что он ответит.

– Мистер Блэквелл! Говорит служба безопасности. В здание проникли. Нам нужно подтверждение, что вы в безопасности.

Я снова осматриваю комнату. Ничего. Ни потайных панелей, ни технических шахт, ни аварийных выходов. Только укреплённые стены, труп и я.

Телефон Блэквелла загорается, лежа в паре шагов от его тела.

Второй охранник нажимает кнопку на рации.