Тук. Тук. Тук.

Шаги? Позади меня?

Я замираю, прислушиваясь. Звук прекращается.

Просто воображение. Или эхо моих собственных шагов, отражающееся от окружающих зданий.

Я снова начинаю идти, теперь быстрее. Шаги возобновляются, подстраиваясь под мой ритм.

Моё сердце колотится о рёбра, словно пытаясь сбежать. Я останавливаюсь. Шаги продолжаются на полтакта, затем замирают.

Значит, не эхо.

– Эй! – кричу я, и мой голос звучит тонко и слабо на пустынной улице. – Здесь кто–то есть? Зандер, если это ты, это несмешно!

Ответа нет. Лишь отдалённый рёв грузовика на шоссе и приглушённый гул города, который никогда не затихает полностью.

Я разворачиваюсь и почти бегу к парковке. Ещё тридцать ярдов. Двадцать. Десять.

Я заворачиваю за угол к въезду на парковку и замираю на месте. Рядом с моим «Хонда» припаркован чёрный фургон с затемнёнными стёклами, в которые невозможно заглянуть.

У меня подкашиваются ноги.

Я медленно отступаю, меняя направление. До главной улицы с её круглосуточными закусочными и заправками – всего три квартала в другую сторону. Люди, свет, свидетели.

Впереди, из–за припаркованных машин, выходят двое мужчин. Они одеты в чёрное, лица скрыты низко надвинутыми шапками. Я резко разворачиваюсь, готовясь броситься назад, но путь преграждает третий мужчина. Он огромен, словно стена из мышц, заполняющая узкий тротуар, его руки уже тянутся ко мне.

Я не колеблюсь. Мой палец нащупывает спусковой крючок перцового баллончика, я целюсь ему в лицо и нажимаю на кнопку изо всех сил.

– Блядь! – Он зажимает глаза, пошатываясь назад. Струя попадает ему прямо в лицо, едкая жидкость мгновенно превращает его выражение лица из угрожающего в искажённое агонией.

Его рука взлетает – слепая, инстинктивная, грубая. Его кулак бьёт меня в челюсть, и звёзды взрываются у меня перед глазами. Я тяжело падаю на землю, плечо с хрустом ударяется о бетон, а перцовый баллончик отскакивает и катится по мостовой.

Боль пронзает всё лицо. Во рту появляется вкус крови – металлический и тёплый. На мгновение мир плывёт.

– Хватай её! – Голос доносится сзади.

Грубые руки хватают меня за руки, поднимая вверх. Я извиваюсь, бью ногой назад и попадаю во что–то твёрдое. Сдавленный стон боли подсказывает мне, что я не промахнулась.

– Она сопротивляется. Держи крепче.

– Пытаюсь! Стерва сильная.

Я кричу. Локоть с силой уходит назад, попадая в солнечное сплетение, и я слышу довольный выдох воздуха.

Хватка на моей правой руке ослабевает как раз достаточно. Я вырываюсь, разворачиваясь к ближайшему проходу между зданиями.

Три шага. Это всё, что я успеваю, прежде чем чья–то рука впивается в мою куртку, отбрасывая меня назад. Ноги скользят по земле, пытаясь найти опору, пока меня не прижимают к припаркованной машине, позвоночник с такой силой бьётся о металл, что из лёгких вырывается весь воздух.

– Блэквелл передаёт привет, – один из них шепчет, его дыхание обжигает ухо.

Я бьюсь в его захвате, извиваюсь и наношу солидный удар ногой по колену. Он ругается, но не отпускает. Его напарник делает шаг вперёд, и я едва успеваю заметить кулак, прежде чем он врезается мне в живот, глубоко проваливаясь внутрь.

Из лёгких вырывается весь воздух. Я складываюсь пополам от боли, пытаясь дышать, бороться, делать что угодно, только не висеть в их хватке, пока чёрные точки танцуют перед глазами.

Пальцы мужчины впиваются в мои щёки, сжимая, пока челюсть не начинает пульсировать. Он притягивает моё лицо к своему, так близко, что я сквозь маску чувствую запах кофе и сигарет из его рта. Его глаза плоские и холодные, жестокие.

– Хватит задавать вопросы о Блэквелле, – он рычит, большой палец вдавливается в впадину под скулой.

Я пытаюсь вырваться, но его хватка лишь сжимается. Пульс стучит в ушах.

– Мы знаем, чем ты занималась. Звонки. – Он наклоняется ближе, его голос опускается до шёпота. – Твоя маленькая встреча с Мартином перед его... несчастным случаем.

Кровь стынет в жилах. Они следили за мной. Как долго? Дни? Недели?

– Блэквелл говорит, что ты умна. Достаточно умна, чтобы оставить это дело, – продолжает мужчина, отпуская моё лицо с лёгким толчком. – Это предупреждение. В следующий раз мы будем не такими нежными.

Я выплёвываю кровь на мостовую, разбитая губа горит.

– Передай Блэквеллу, что я его не боюсь.

Один из мужчин фыркает. Третий – тот, в кого я выстрелила перцовым баллончиком, – достаточно оправился, чтобы присоединиться к напарникам, его глаза красные и слезящиеся, но прикованы ко мне с нескрываемой ненавистью.

Его взгляд падает на мою грудь.

– Что это?

Не успеваю среагировать, как его рука взлетает, хватая мамин кулон. Резким рывком серебряная цепочка срывается с моей шеи.

– Нет! – Я бросаюсь вперёд, отчаяние перевешивает осторожность. – Верни!

Он покачивает кулон, разглядывая его в тусклом свете.

– Теперь мой.

В этом кулоне – единственная фотография моих родителей вместе. Последняя вещь, к которой прикасалась мама перед смертью.

Я бросаюсь на него, пальцы тянутся к ожерелью.

– Это моё!

Боль взрывается в лице, когда очередной кулак обрушивается на мою скулу. От удара меня разворачивает, и я с размаху врезаюсь в припаркованную машину, зрение расплывается. Колени подкашиваются, но я отказываюсь падать, цепляясь за боковое зеркало для равновесия.

– И не думай обращаться в полицию, – говорит мужчина с моим кулоном, засовывая его в карман. – Для тебя это обернётся одними проблемами.

– В следующий раз это будет не просто предупреждение. – Он прижимает что–то холодное и металлическое к моим рёбрам – безошибочную форму ствола пистолета. – С любопытными журналистками в этом городе постоянно случаются несчастные случаи. Прямо как с твоими родителями.

Я пытаюсь дышать, боль в рёбрах спорит с яростью и страхом, бегущими по моим жилам. Пистолет вдавливается сильнее, угроза очевидна.

Дверь фургона с грохотом захлопывается. Шины визжат об асфальт, когда они уезжают, оставляя меня одну в темноте.

Я сворачиваюсь калачиком на холодном бетоне, обхватив рукой ноющие рёбра. Челюсть пульсирует. Кровь сочится из разбитой губы, солёная и тёплая на языке. Но физическая боль едва ощущается на фоне раздавливающей пустоты, растекающейся по груди.

Рука поднимается к горлу, пальцы нащупывают знакомую тяжесть маминого серебряного кулона. Кончики пальцев находят лишь голую кожу там, где должна быть цепочка.

– Нет, – я выдыхаю, и слово вырывается из горла сорванным шёпотом. Ожерелье пропало. Единственная физическая связь, что оставалась у меня с ней, кулон, который она носила каждый день до самого последнего.

Бетон впивается в ладони, когда я с трудом поднимаюсь в сидячее положение.

Я заставляю себя встать, опираясь на припаркованную машину, пока ноги угрожают подкоситься. Всего двадцать шагов до моей машины.

Сумка через плечо висит косо, ремень перекручен. Дрожащими пальцами я проверяю содержимое – моя записная книжка, флешка всё так же надёжно лежит во внутреннем кармане. По крайней мере, это они не взяли.

Я наконец добираюсь до своей машины, возясь с ключами, которые не желают сидеть ровно в дрожащей руке. Металл скребётся по замку, прежде чем попасть в скважину. Я плюхаюсь на водительское сиденье, захлопывая дверь с таким стуком, что он отдаётся эхом по всей ноющей спине.

В тишине салона события ночи обрушиваются на меня. Пальцы впиваются в руль, пока суставы не белеют, я изо всех сил пытаюсь сохранить контроль. Но горло сжимается, зрение заволакивается, слёзы подступают, горячие и настойчивые.

– Нет, – я качаю головой, моргая. – Никаких слёз. Не здесь. Не сейчас.

Я завожу двигатель, привычный рёв предлагает мизерное утешение. Часы на панели светятся 2:17 ночи. Улицы всё так же пусты, когда я выезжаю с парковочного места, вздрагивая, когда ремень безопасности давит на ушибленные рёбра.

Поездка домой проходит в тумане. Мышечная память ведёт меня по знакомым поворотам, пока разум проигрывает нападение на бесконечной петле. Кулон. Пистолет. Предупреждение. Мамин кулон.